Голодомор: искусственный голод, а не стихия

Миф

В типичном споре оппонент отрицает само определение: мол, «никакого так называемого голодомора не было», голод был повсюду, а называть его искусственным — неправильно^[1]. Логика проста: если голод случается от засухи и неурожая, то это стихийное бедствие, а не преступление, и ни о какой направленности против украинцев речи не идёт.

Природный голод против искусственного

Ключ к опровержению — различение двух разных событий. Голод был, но Голодомор — это искусственный голод, вызванный не природными причинами. Показательный контрпример — голод 1921–22 годов: он действительно имел природную составляющую (очень сухое лето) наряду с действиями большевиков, и именно поэтому его Голодомором никто не называет^[2].

Голод же конца 1932 — первой половины 1933 года никакими природными причинами не объясняется: урожай был нормальный, а 1931 год — вообще исключительно урожайный. К массовой смертности на территории Украины, где погибло до 4 миллионов человек, привели исключительно действия Коммунистической партии во главе со Сталиным — прежде всего завышенные хлебозаготовки, выметавшие из сёл всё зерно^[3]. (Академические оценки прямых потерь колеблются в пределах 3,5–4 млн; именно на работах историков, а не на «телевидении», основывается эта цифра.)

Не только Украина: казахстанская параллель

То, что причина была политической, а не природной, видно и из географии. Тот же курс — насильственные заготовки — привёл в Казахстане к катастрофе, которую там называют «ашаршылык»: погибло около 40 %, а по оценке из видео — до половины казахского населения; это тоже считают искусственным голодом^[4]. Зато на собственно российской территории голода таких масштабов в 1932–33 годах не было. Бедствие поразило не «весь СССР равномерно», а конкретные зерновые регионы с определённым населением — там, где изымали хлеб и скот.

Подмена: Голодомор — не Поволжье 1921 года

Отсюда и типичная подмена: оппонент смешивает Голодомор с голодом в Поволжье 1921–23 годов. Но именно Голодомором в Украине называют исключительно искусственный голод, созданный советской властью в 1932–33 годах; отождествлять его со стихийным голодом предыдущего десятилетия — ошибка, стирающая разницу между природным бедствием и рукотворным преступлением^[5].

Более того — сами большевики эту разницу признавали собственным поведением. Голод 1921–23 годов советская, ещё ленинская, власть не скрывала: она официально обратилась к мировому сообществу с просьбой о помощи — «своими силами не справимся», — и это зафиксировано даже в ленинских документах^[23]. На этот призыв откликнулась Американская администрация помощи (ARA) Герберта Гувера, которая в 1921–1923 годах кормила в охваченном голодом Поволжье миллионы людей (на пике — около 10–11 млн ежедневно). Тот голод отражён и в советской литературе: Дрибныця вспоминает повесть Льва Кассиля «Кондуит и Швамбрания» — автобиографическую книгу о Покровске (напротив Саратова, Поволжье), где голод конца Гражданской войны врывается в детство героев, и гимназист-приятель рассказчика падает в обморок от истощения^[23]. А вот голод 1932–33 годов власть отрицала и скрывала: ни одного обращения за международной помощью не было, зато 22 января 1933 года вышла директива, запрещавшая крестьянам выезжать из Украины и с Кубани «за хлебом», — границы закрыли, а зерно по-прежнему вывозили на экспорт. Именно эта противоположность поведения — открытая просьба о спасении в 1921-м против замалчивания и блокады в 1933-м — и есть одно из самых прямых доказательств умысла.

Ещё одна подмена: выдуманный «голод в Галичине»

Родственный приём — не сравнивать Голодомор с Поволжьем, а «размыть» его утверждением, будто голод был и в подпольской Галичине 1930-х: мол, умирали и по эту сторону советско-польской границы, так что ничего «направленного против украинцев» тут нет. Именно такой тезис приносит Дрибнице прохожий: россияне несколько раз пересказывали ему, что на территории Галичины в межвоенные 30-е тоже якобы был голод^[25].

Фактически это не выдерживает проверки. Межвоенная Галичина входила не в СССР, а в Польшу (Вторую Речь Посполитую), и никакого массового голода там в 1930-х не было. Тогдашние галицкие город и село широко отражены в мемуарах, прессе и литературе — сам собеседник вспоминает, как ярко воссоздана «ресторанная жизнь» межвоенного Львова, — и картина сытого повседневья совершенно не вяжется с массовой голодной смертью. Это не отрицает ни бедности, ни трудовой эмиграции, ни отдельных социальных протестов, — но это совсем иная реальность, чем вымирание целых сёл за советской границей.

Откуда же взялся сам тезис? Дрибныця осторожно предполагает конкретный источник: когда-то в просоветской (по политической направленности) газете в Речи Посполитой вышла единственная проплаченная советской стороной публикация о «каком-то там голоде» — сделанная, по его версии, специально, чтобы перебить информацию о настоящем голоде, поступавшем из советской Украины^[25]. Точной атрибуции этой статьи — названия газеты, даты — Дрибныця не приводит и сам признаётся, что не помнит, так что проверить её трудно; поэтому мы подаём это именно как его предположение, а не установленный факт. Но суть от этого не меняется: массового голода в подпольской Галичине 1930-х не было, а одна газетная заметка «никакими другими источниками больше не подтверждается»^[25]. Здесь срабатывает тот же источниковый стандарт, что и в остальном разборе: историческим фактом событие становится лишь тогда, когда его подтверждают несколько независимых источников, — и именно этого недостаёт мифу о «галицком голоде», тогда как Голодомор в УССР задокументирован тысячами свидетельств, демографией и архивами.

Что отрицала советская историография — и что говорят источники

Не случайно советская историография голод вообще отрицала: его «не было», и так утверждали десятилетиями, пока даже ЦК Компартии Украины не начал признавать факт^[6]. Поэтому опора на источники здесь решающая. Среди них — доклад Комиссии Конгресса США (изданный в 1988 году) со свидетельствами очевидцев, труды американского историка Джеймса Мейса, исследования доктора исторических наук Станислава Кульчицкого (который начал изучать тему ещё в СССР) и современные работы Геннадия Ефименко^[6]. К классике темы принадлежит и труд британского историка Роберта Конквеста «Жатва скорби» (The Harvest of Sorrow, 1986), который Дрибныця советует как отправную точку^[18]. Отрицание же искусственного характера голода, как правило, не опирается ни на один профессиональный труд — только на «предубеждение».

Замалчивание не ограничивалось 1932–33 годами. Об искусственном голоде официальная историография не писала вообще — говорили лишь о «продовольственных трудностях»; так же скрыли и послевоенный голод 1946–47 годов, когда, по оценке из диспута, только в Украине погибло до миллиона человек (с учётом санитарных потерь)^[19]. Академические оценки жертв этого голода в УССР скромнее — от примерно 300 тысяч до порой почти миллиона, — но сам факт голода советская история так же прятала за эвфемизмом «трудности».

«900 тысяч по ЗАГСу»: любимая цифра отрицателей

Отдельная разновидность отрицания — не отбрасывать голод, а уменьшить его до незаметного. Показательный пример — ролик Клима Жукова совместно с «Гоблином» (Дмитрием Пучковым) в цикле «История 20 века»: там все жертвы Голодомора сводят к примерно 900 тысячам «избыточной смертности», подсчитанной только по церковным книгам и данным ЗАГСа, — и подают эту цифру как «всех, кто умер»^[22]. Дрибныця называет это чистой пропагандой и замечает, что профессиональный разбор по силам историку Геннадию Ефименко, специалисту по советскому периоду^[22].

Ошибка здесь методологическая. Во-первых, «церковные книги» для 1932–33 годов — анахронизм: регистрацию актов гражданского состояния в СССР ещё в 1918 году передали государственным органам (ЗАГС), так что никаких церковных метрик тогда уже не вели. Во-вторых, и сам учёт ЗАГСа во время голода обвалился: в разгар массовой смертности регистрация не поспевала или вовсе не велась, людей хоронили в общих ямах без документов, а часть смертей намеренно не фиксировали. Поэтому подсчёт «только по зарегистрированным» даёт не реальное число жертв, а масштаб недоучёта. Реальные прямые потери восстанавливают демографическим методом — сопоставлением переписей 1926 и 1937 годов и реконструкцией рождаемости и смертности, — и он даёт в Украине 3,5–4 млн погибших; недаром и в самом ролике признают, что демографы «дают больше», а самая крупная названная там цифра общих демографических потерь (с неродившимися) — около 12 миллионов. Свести всё к 900 тысячам можно, лишь сознательно взяв самый заниженный из возможных счётчиков.

Засекреченная перепись 1937 года: как скрыли демографический след

Замалчивание было не только словесным — государство сфальсифицировало и саму статистику. В дружеском разговоре Дрибныця напоминает о судьбе Всесоюзной переписи населения: перепись 30-х годов засекретили, и это «связано с голодомором, конечно, и с репрессиями»; тех, кто делал «предыдущую» перепись, репрессировали, а вместо них «выбрали людей, которые нарисовали необходимые власти цифры», и саму перепись переделали примерно через два года^[20]. Оценку «нарисовали те цифры, которые Сталину были нужны» историк приводит по памяти и довольно сжато — поэтому стоит восстановить точную хронологию.

Перепись провели 6 января 1937 года, и уже через десять дней её объявили «вредительской»: она показала огромный демографический дефицит — недостачу миллионов человек, складывавшуюся из жертв Голодомора и обвала рождаемости. Население СССР насчитали около «162» миллионов — существенно меньше, чем предсказывали советские прогнозы, опиравшиеся на завышенные ожидания роста. Материалы переписи засекретили на десятилетия, а её организаторов — руководителя государственной статистики СССР Ивана Краваля, начальника бюро переписи Олимпия Квиткина (расстрелян в 1937 году) и статистика Михаила Курмана — арестовали; часть исполнителей расстреляли. Новую перепись провели уже в январе 1939 года, и она дала политически приемлемые, завышенные цифры «роста» населения. То есть государство не только устроило голод, но и сознательно переписало демографическую статистику, чтобы скрыть его масштаб, — доказательство умышленности, а не «стихии».

Это не гипотеза сайта: источники для проверки Дрибныця называет прямо — историк Геннадий Ефименко, специалист по советской Украине, и многочисленные статьи на сайте Канадского института украинских студий (КИУС) и Института истории Украины^[21]. Именно Ефименко составил опубликованную подборку документов о репрессированной переписи 1937 года.

Зачем: мотив, а не случайность

Если голод искусственный, встаёт главный вопрос — зачем. Ответ, отличающий Голодомор от обычного недорода, лежит в плоскости политики, а не погоды. Коллективизация 1929–30 годов вызвала волну крестьянских восстаний, и больше всего их было именно в Украине^[7]. Сначала Сталин статьёй «Головокружение от успехов» (1930) временно отыграл назад, и протесты утихли; но уже осенью того же года вышло постановление о темпах коллективизации, где Украине предписывали «занять одно из первых мест» — украинское село должно было пройти сквозь горнило коллективизации к 1933 году^[14]. Загнать Украину в колхозы Сталин приказал, прекрасно понимая, что она восстанет снова. Украинское национальное движение он считал самой большой угрозой для СССР, поэтому террор голодом направили именно на украинские земли^[8].

К политическому мотиву добавлялся экономический. СССР проводил форсированную индустриализацию, для которой нужно было закупать на Западе станки и оборудование, — а значит, зарабатывать валюту. Её давал экспорт: зерно (наряду с лесом и ископаемыми) вывозили за границу даже тогда, когда в сёлах умирали от голода. Так что хлеб у крестьян забирали ещё и на продажу^[11]. Голод был не побочным следствием, а способом одновременно сломить сопротивление и изъять ресурс.

Кризис хлебозаготовок, к слову, вызревал не один год. Ещё с 1924-го колхозные данные фиксировали, что крестьяне сокращают посевы: сдавать зерно государству по низким закупочным ценам становилось невыгодно, поэтому сеяли всё меньше. Урожайные 1923, 1925 и 1928 годы лишь обостряли проблему — при большом урожае цена падает, а государство в эпоху нэпа покупало хлеб по заниженным государственным ценам, и крестьяне попросту отказывались продавать. До 1928 года власть ещё шла на уступки и поднимала закупочные цены; но когда к рулю встал Сталин, он объявил виноватыми самих крестьян и взял курс забирать хлеб силой — опыт принудительных изъятий у него был ещё со времён обороны Царицына^[24]. Так «ножницы цен» нэпа переросли в чрезвычайные хлебозаготовки, а те — в террор голодом.

Отсюда и сам механизм: в ноябре 1932 — феврале 1933 года сёла окружали и изымали всё съедобное, вплоть до зерна из печи и посевного материала, — чтобы люди умерли. Параллельно шло раскулачивание: «кулаков» делили на три категории — расстрел, выселение в другую республику, переселение внутри республики, — забирая имущество полностью^[9]. Это не последствия неурожая, а спланированная операция против конкретного слоя на конкретной территории.

Именно поэтому событие квалифицируют как геноцид: парламенты многих стран признали Голодомор таковым^[10]. Показательно, что Рафаэль Лемкин — юрист, который собственно и ввёл термин «геноцид» (1944), — в труде 1953 года разобрал уничтожение украинской нации как классический пример советского геноцида.

«Чёрная доска»: механизм террора голодом

У террора голодом был конкретный административный инструмент — «чёрная доска». Уполномоченные из города приезжали в село и ставили ультиматум: вступить в колхоз и сдать всё имущество — или село занесут на «чёрную доску»^[15]. Занесённое село оказывалось в блокаде: ни въехать, ни выехать; комсомольцы и коммунисты проходили по дворам и выгребали всё, что есть, — вплоть до запасов из печи, — то есть сознательно уничтожали всю еду. Через несколько недель село просто вымирало от голода^[16]. Это и был террор голодом в чистом виде: голодный человек уже не думает о сопротивлении власти.

В диспуте Дрибныця утверждает, что практику «чёрных досок» применяли только на территории Советской Украины^[15]. Здесь нужно уточнение. Режим «чёрных досок» действительно ввело постановление ЦК КП(б)У от 18 ноября 1932 года, и он был прицельно направлен против украинского крестьянства — но не ограничивался административными границами УССР: историки (в частности, д. и. н. Георгий Папакин) фиксируют «чёрные доски» также на Кубани и Северном Кавказе в районах компактного проживания украинцев, а отчасти — в Нижнем Поволжье. То есть это была практика против украинцев как таковых, а не только в пределах УССР — от чего её целенаправленный, а не «природный» характер лишь очевиднее.

Масштаб этой операции — не локальный. В целом искусственный голод унёс до 4 миллионов жителей Советской Украины, а коллективизацией к весне 1933 года охватили до 70% украинских крестьян; нигде больше в таком виде эта практика не применялась^[17]. Именно сочетание блокады сёл, тотального изъятия еды и принуждения в колхозы и отличает рукотворный Голодомор от любого «природного» недорода.

Голодомор в контексте XX века

Искусственный голод 1932–33 годов не был изолированным эпизодом. Историк Тимоти Снайдер подчёркивает, что Украина оказалась в эпицентре крупнейших катастроф XX века: Первая и Вторая мировые войны, коммунистический террор, три голодомора и массовые переселения^[12]. В своём труде «Кровавые земли» (Bloodlands, 2010) Снайдер вписывает Украину в более широкое пространство Восточной Европы — земли между условным Западом и условной Россией, где от намеренной политики, а не от боёв, систематически гибли миллионы^[13]. В этой рамке Голодомор предстаёт не случайным бедствием и не «голодом, что был повсюду», а одним из центральных преступлений эпохи — наряду с Большим террором и нацистскими убийствами, но со своей, целенаправленной логикой против украинского села.

Что это значит

Спор о «природном или искусственном» — не терминологическая мелочь. Если голод стихийный, то нет ни виновного, ни умысла; если искусственный — есть и политика, и ответственность. Факты стоят на стороне второго: хороший урожай накануне, избирательная география по линии хлебозаготовок, десятилетия официального отрицания и признание геноцидом на уровне Комиссии Конгресса США. Голодомор — не прихоть погоды, а следствие решений, принятых в Москве.