Была ли ОУН фашизмом? Честный ответ историка

Вопрос, который навязывает Россия

«Можно ли ОУН — мельниковцев или бандеровцев — причислять к фашистским организациям?» Этот вопрос, замечает Зайцев, постоянно навязывает российская сторона, потому что «Бандера» для кремлёвской пропаганды — универсальный ярлык. Его ответ — взвешенный: «можно, но не стоит»^[1].

Почему «можно»? Потому что ОУН действительно имела определённые фашистские черты и испытала влияние фашизма — это историк не обеляет. Почему «не стоит»? Потому что причисление ОУН к фашизму стирает фундаментальное различие: в отличие от фашистских партий у власти (итальянской, нацистской, румынского легионерского движения), ОУН была прежде всего национально-освободительной организацией. Поэтому более корректный термин — «протофашистская»: движение, имевшее отдельные черты фашизма и потенциально способное стать полноценным фашизмом — но при иных обстоятельствах^[1].

Фашизм, нацизм, национализм: три разные вещи

Сам ярлык «бандеровец-нацист» работает лишь потому, что смешивает три понятия, которые на деле не равны друг другу. Это отдельно проговаривает историк Игорь Щупак (директор Украинского института изучения Холокоста «Ткума») в вебинаре с автором канала: большинство русских вообще не отличает нацизм от национализма — для них это «одинаковые вещи»^[14].

Распутать стоит все три. Фашизм — понятие размытое: единого определения у историков нет, под него подводят и итальянский фашизм Муссолини, и испанский франкизм, и немецкий нацизм. Но итальянский фашизм строил корпоративное государство и не имел крайнего расового антисемитизма — среди активистов фашистской партии некоторое время даже были евреи^[15]. Нацизм — уже и конкретнее: крайне правое течение на биологической псевдорасовой теории (иерархия рас, «арийцы» надо всеми) плюс антикоммунизм и антисемитизм, доведённые до практики государственного строительства 1933–1945 годов^[16]. Национализм же — вообще иная категория: историки насчитывают более 15 его видов, а главная идея политического национализма — обретение собственного государства; он характерен для порабощённых народов и бывает как левым, так и правым. Без такого конструктивного национализма не возникло бы ни одно национальное государство — ни Индия, ни Бангладеш, ни Украина. Классический европейский пример — итальянское Рисорджименто: во второй половине XIX века раздробленные итальянские государства объединились вокруг Сардинского королевства (Пьемонта) в единую нацию — усилиями Мадзини, Кавура, Гарибальди и короля Виктора Эммануила II. Украинский национализм ставил ту же задачу — собрать разделённые между четырьмя государствами украинские земли в одно независимое государство, только на полвека позже^[25]. Ему противопоставлен шовинизм (утверждение господства своего этноса за счёт других) и его имперская разновидность — великодержавный шовинизм, который Щупак видит и в Российской империи, и в современной России^[17].

Что понятие «фашизм» действительно размыто, признавали и классики его изучения. Итальянский семиотик Умберто Эко в эссе «Вечный фашизм» (Ur-Fascism, The New York Review of Books, 1995) отказался от единой дефиниции и вместо неё выписал перечень признаков-симптомов «пра-фашизма» — всего четырнадцать (в видеодиспуте звучит «десять пунктов» — это неточность)^[26]. Показательно, что Эко знал фашизм не по книгам: в детстве, в 1942 году (в десять, а не в девять лет, как говорит собеседник), он получил первый областной приз конкурса Ludi Juveniles за сочинение, в котором восхвалял Бенито Муссолини. Этот пример скорее предостерегает от ярлыков: наличие отдельных «признаков фашизма» в биографии или движении ещё не делает человека или организацию фашистской — важна целая конфигурация, а не единичные совпадения. Именно поэтому «протофашистские» черты ОУН (раздел выше) не равны фашизму.

Отсюда видно, почему кремлёвское уравнение ложно на каждом шагу: ОУН — это национализм (движение за государство порабощённого народа), а не нацизм (расовая теория + Холокост); а проецировать на украинцев «нацизм» со стороны государства, которое само живёт великодержавным шовинизмом, — подмена понятий. Это не снимает с ОУН вопросов о протофашистских чертах или участии в насилии (ниже), но отделяет реальную историю от ярлыка.

Есть здесь и красноречивая инверсия. В одном из диспутов пророссийский собеседник упрекает Дрибныцю лозунгом «Україна понад усе» — мол, это и есть нацизм. Историк отвечает фактом: настоящая русская фашистская партия в истории действительно была. В 1930-х в Харбине, в японском марионеточном государстве Маньчжоу-Го, действовала Всероссийская фашистская партия Константина Родзаевского — с чёрными рубашками, свастикой и вскидыванием руки в приветствии^[27]. «Слава России» Дрибныця называет её официальным лозунгом — хотя задокументированным лозунгом партии было «Бог, нация, труд», поэтому именно эту атрибуцию стоит брать осторожно. Суть инверсии от этого не слабеет: «Слава России» сегодня выкрикивает российская молодёжь и сам Путин (в том числе на годовщине аннексии Крыма), тогда как «Україна понад усе» — лозунг обороны собственной земли от агрессии. Каждый лозунг, подчёркивает историк, имеет значение в конкретной ситуации, а не абстрактно: реальный фашизм в этой паре — на российской, а не украинской стороне.

Откуда взялась ОУН

Чтобы оценивать ОУН, стоит знать, чем она была изначально. Организацию украинских националистов создал в 1929 году в Вене (на Первом конгрессе украинских националистов) полковник Евгений Коновалец — участник Украинской революции 1917—1921 годов, командир Сечевых стрельцов, который при Гетманате Скоропадского возглавлял военное подразделение украинского государства. На тот момент украинцы не имели собственного государства: Галицию и Волынь оккупировала Польша, Закарпатье отошло Чехословакии, Буковину и Южную Бессарабию — Румынии, а наибольшая часть стала подсоветской Украинской ССР. Цель ОУН была прямой — борьба за независимую соборную Украину.

В 1938 году советская разведка убила Коновальца взрывчаткой в Роттердаме (исполнителем был агент НКВД Павел Судоплатов, приказ отдал лично Сталин). Организацию возглавил Андрей Мельник, а в 1940 году она раскололась на два крыла — ОУН(м) и революционную ОУН(б) во главе со Степаном Бандерой; оба стремились к одной цели, различаясь лишь тактикой её достижения^[23].

1941: развилка, которой не произошло

Такой шанс действительно был — в случае обретения собственного государства. В 1941 году ОУН(б) провозгласила восстановление независимости Украины. Но Гитлер этой независимости не признал — и тем перечеркнул возможный фашистский путь. С этого момента началась борьба ОУН в том числе с фашизмом: она отбросила ориентацию на фашистские государства^[2].

С 1943–1944 годов (Третий большой сбор ОУН, платформа Украинского главного освободительного совета) движение начало эволюционировать к демократическому национализму, отказываясь от интегрального национализма 1930-х. Даже Бандера в последних статьях перед убийством употреблял понятия демократии и толерантности — правда, было ли это искренним убеждением или политической конъюнктурой жизни на Западе, Зайцев оставляет открытым вопросом^[3].

«Союзник Гитлера»: что на самом деле стоит за ярлыком

Кремлёвское клише «Бандера — союзник Гитлера» опирается на несколько реальных фактов, которые, если их не путать, рисуют более сложную картину — и не смягчают преступлений (о них — ниже), а лишь точно называют, кто где был.

Бандера не входил во Львов и вообще не был в Украине во время войны. В 1941 году с вермахтом шли его заместители и два батальона украинских националистов, а сам Бандера в это время сидел в Кракове^[6]. Впоследствии, с 1941 по 1944 год, он находился в немецком концлагере Заксенхаузен — куда его бросили сами нацисты (об этом дальше)^[12].

«Нахтигаль» и «Роланд» — не «СС». Это были два спецбатальона, сформированные в 1941 году в составе полка «Бранденбург-800» — части военной разведки (абвера) нацистской Германии, а не войск СС^[7]. Абвер возглавлял адмирал Вильгельм Канарис — прибалтийский немец, родившийся в Российской империи; в отличие от Гитлера с его расовой догмой о «славянах-унтерменшах», Канарис рассчитывал не поработить, а развалить СССР и создать буферные, союзные Германии государства — план, которого Гитлер не разделял^[8]. Распространённая российская путаница сводит эти батальоны 1941 года с дивизией Ваффен-СС «Галичина» — а её создали лишь в 1943 году, и это совсем другое формирование^[11]. Различение существенно: «протофашистские» черты ОУН — это не членство в СС.

Акт 30 июня 1941-го имел несколько редакций. В варианте, провозглашённом с балкона на львовской площади Рынок, в конце действительно было упоминание о «надежде на Адольфа Гитлера и нацистскую Германию»; в черновых вариантах этой фразы не было^[9]. Как бы то ни было, Гитлер независимости не признал: немцы арестовали Бандеру и главу провозглашённого правительства Ярослава Стецько, а сами батальоны после ареста Бандеры расформировали^[10].

Ни один из этих фактов не «обеляет» ОУН — и именно поэтому они совместимы с честной рамкой следующего раздела. Они лишь показывают, что ярлык «союзник Гитлера» скрывает реальную коллизию: движение, надеявшееся использовать Германию ради собственного государства, очень быстро оказалось с ней в конфликте — тогда как участие части националистов в Холокосте этот конфликт не отменяет.

Красно-чёрный флаг: партийный символ, а не «эсэсовский»

Ещё один узнаваемый повод для ярлыка — красно-чёрный флаг, который на фронте реет рядом с сине-жёлтым. Появился он во время Второй мировой как партийный флаг революционной ОУН — бандеровцев: на II Большом сборе 1941 года они отказались от трезубца с мечом и взяли красно-чёрное полотнище (красное — пролитая в борьбе кровь, чёрное — родная земля). Мельниковцы же сохранили синий флаг с золотым трезубцем. Сине-жёлтый оставался национальным флагом, а красно-чёрный был партийно-военным символом бандеровского крыла, к которому принадлежало большинство командного состава УПА, — отсюда его стойкая ассоциация с повстанческой армией^[24].

В советские времена эту символику запрещали. Сегодня, по Дрибныце, украинцы видят в красно-чёрном флаге не «бандеровскую идеологию» (а она сводилась к борьбе за независимое государство), а символ сопротивления российской агрессии: во многих городах его поднимают на одной мачте с государственным. Как и с «Нахтигалем» или Актом 30 июня, ярлык держится лишь до тех пор, пока не уточнить, что это за символ и откуда он.

«Единственный документ»: на чём держится ярлык «пособник нацистов»

В мае 2025 года этот самый ярлык историк Виталий Дрибныця разобрал в прямом диалоге с пророссийским блогером Black Vata — отвечая на вопрос, почему «пособник нацистов» Бандера и «капитан немецкой армии» Шухевич стали героями Украины. Его ответ ценен тем, что обнажает методологию мифа: весь доказательный багаж сводится к одному документу. «Единственный документ, на который опираются все россияне» — Акт 30 июня 1941 года с финальной фразой о надежде на поддержку «Великогерманской державы» и лично Адольфа Гитлера; то есть попытка заключить соглашение с нацистами ради независимости, на которую нацистское руководство «отреагировало крайне неудовлетворительно»^[18]. Дальнейшие факты замыкают логику, уже знакомую по предыдущему разделу: от Бандеры требовали отменить Акт, он отказался — и просидел с 1941-го по 1944-й год в Заксенхаузене^[19]. Расплата коснулась и семьи: двое братьев Степана, Василий и Александр, погибли летом 1942 года в Аушвице.

С Шухевичем — та же точность вместо ярлыка. «Капитан немецкой армии» из вопроса блогера — на самом деле гауптман не вермахта, а абвера, военной разведки: той самой структуры Канариса, в которой в 1941 году были сформированы «Нахтигаль» и «Роланд». По Дрибныце, бандеровское крыло ОУН использовало все возможные варианты — военную подготовку в абвере, оружие при возможности — с целью бороться за независимую Украину; так, напоминает он, поступали многие колонизированные народы: часть индийцев воевала за Британскую империю, а индийские добровольческие части — на стороне нацистской Германии, чтобы вырваться из колониальной зависимости от Лондона^[20]. Это объяснение мотива, а не индульгенция: как зафиксировано выше, инструментальное сотрудничество не отменяет ни протофашистских черт ОУН, ни участия части националистов в преступлениях.

Есть здесь и ирония, которую пропаганда предпочитает не замечать: за активный союз с нацистской Германией выступало как раз мельниковское крыло во главе с Андреем Мельником — его структуры были подчинены государственным структурам Германии. Бандеровцы, по Дрибныце, такого союза не имели: договаривались разве что на местном уровне с немецкой полицией и вермахтом — опять же ради оружия. «Но ещё ни разу за четыре года меня о мельниковцах не спрашивали», — замечает историк: ярлыком становится как раз то крыло, которое с Германией разошлось^[21].

Путаница начинается уже с названий. ОУН, основанная в 1929 году, после раскола 1940–1941 годов существовала как два крыла, и в документах эпохи они фигурируют как ОУН (мельниковцы сохранили первоначальное название) и ОУН революционная во главе с Бандерой. Привычные «мельниковцы» и «бандеровцы» — более поздняя традиция именования, советская по происхождению; самого названия «бандеровцы» во время Второй мировой не существовало — «позже их придумали»^[22]. Для пропаганды эта размытость удобна: ярлык «ОУН = нацисты» работает лишь до тех пор, пока не уточнять, какое крыло, в какие годы и что именно делало.

«Нюрнберг оправдал Бандеру»: миф о суде, которого не было

Ещё один аргумент, которым пользуется пропаганда, — будто «Нюрнбергский трибунал отказался рассматривать Бандеру», а значит, тот «оправдан». В диспуте 2026 года с пророссийским собеседником из Новосибирска Дрибныця слышит именно этот тезис: если Бандеру в Нюрнберге не судили, значит, «нацистом» его признать нельзя^[30]. Историк показывает, что ложна уже сама постановка вопроса.

Международный военный трибунал в Нюрнберге (1945—1946) не «отказывался» рассматривать Бандеру — этот вопрос просто не входил в его юрисдикцию и не поднимался. По Уставу трибунала (Лондонское соглашение 8 августа 1945 года) и по договорённости прокуроров союзных держав суд рассматривал исключительно преступления главных военных преступников нацистской Германии — преступления против мира, военные преступления и преступления против человечности Третьего Рейха. Ни ОУН, ни УПА, ни Бандера или Шухевич подсудимыми трибунала не были, и никакого приговора в отношении них не существует^[30].

Парадокс в том, что те несколько документов Нюрнберга, где ОУН и УПА всё же упомянуты, свидетельствуют против кремлёвской версии, а не в её пользу. По Дрибныце, в материалах процесса есть три-четыре документа с упоминанием Степана Бандеры и Украинской повстанческой армии, и подавала их именно советская сторона. В этих документах говорилось, что Бандера не хочет сотрудничать с немцами, а немецкий документ об УПА требовал «быстро выловить и уничтожить» этих повстанцев. То есть советское обвинение пыталось подать именно противостояние нацистской Германии и УПА как ещё одно преступление нацизма — но эти документы не нашли места в итоговом приговоре, и вопрос вообще не рассматривался^[31]. Ирония очевидна: документ, призванный «разоблачить» УПА, на деле фиксирует, что УПА воевала против немцев. Точное число — «три-четыре документа» — приводим как устное утверждение историка; содержание же подтверждается: среди материалов Нюрнберга действительно есть советский документ 014-USSR — секретный циркуляр об айнзацгруппе (ноябрь 1941 года), где «движение Бандеры» описано как готовящее антинацистское восстание ради независимой Украины.

Честное сведение счётов с прошлым

Самое тяжёлое — и именно здесь Зайцев показывает, как выглядит честная, а не апологетическая позиция. Труд канадского историка Джона-Пола Химки об участии ОУН и УПА в Холокосте — это, по словам Зайцева, серьёзный вызов «украинским историкам, которые отрицают участие украинских националистов в уничтожении евреев». Химка, подчёркивает он, не «работает на Россию» — наоборот, осуждает российскую агрессию; его упрёк в том, что некритичный культ ОУН-УПА вредит самой украинской государственности^[4].

Вывод Зайцева прямой: нельзя отрицать, что немало украинских националистов участвовали в насилии над еврейским населением — в милиции, созданной ОУН, в немецкой вспомогательной полиции, инфильтрованной ОУН, и по собственной инициативе^[4]. О руководстве ОУН он осторожно предполагает скорее равнодушие: евреев не рассматривали как часть украинской политической нации. А о Волыни: Бандера, заключённый тогда в Заксенхаузене, вряд ли знал о событиях в реальном времени — но «потом этого не осудил, и это тоже надо признать»^[5].

Чтобы понять корни этого антисемитизма, стоит назвать идеологический троп, на котором он держался, — «иудо-большевизм» (отождествление еврейства с большевизмом, штамп «евреи = большевики»). В отдельном разговоре Дрибныця разбирает его на примере работ историка Александра Гогуна об Украине «между Гитлером и Сталиным»: в националистической пропаганде тех лет еврейство напрямую связывали с большевизмом и из этого выводили необходимость «ограничить его влияние»^[32]. Именно этот троп — не призыв к физическому уничтожению евреев, а отождествление их с коммунизмом — и питал бытовой антисемитизм. Но сам Дрибныця сразу оговаривается: тезис «евреи — большевики» статистически неточен^[33]. Несмотря на то что среди раннего большевистского руководства доля людей еврейского происхождения была непропорционально высокой относительно их доли в населении, подавляющее большинство евреев большевиками не были, а сами большевики были в основном не евреями. «Иудо-большевизм» — это не констатация факта, а миф-конструкт: историк Пол Ханебринк в работе «A Specter Haunting Europe» (2018) показывает, как эту фантазию о «еврейско-большевистском заговоре» контрреволюционные, фашистские и нацистские движения с 1917 года превратили в политическое оружие, в конечном счёте прокладывавшее путь к Холокосту.

Сама Волынская трагедия — тоже часть этого честного сведения счётов, а не исключение из него. Летом 1943 года на Волыни УПА провела этническую чистку польского гражданского населения: координированные нападения на польские сёла (кульминация — «кровавое воскресенье» 11 июля 1943-го), не щадившие женщин и детей. Оценки польских жертв на Волыни и в Восточной Галиции расходятся: польская историография в основном называет 50–100 тысяч погибших, историки вроде Тимоти Снайдера — около 40–60 тысяч на Волыни и ещё ~25 тысяч в Галиции; украинские оценки ниже. Чистки были взаимными, но глубоко асимметричными: в ответ польское подполье убивало и украинских гражданских, но на порядок меньше. Это военное преступление, которое честная история называет, а не скрывает^[13]. Квалификация события остаётся предметом научной дискуссии (Польша определяет его как геноцид, большинство украинских и западных историков — как этническую чистку/трагедию), но самого факта массовых убийств польских гражданских никто из специалистов не отрицает. Россия активно спекулирует на Волыни, противопоставляя поляков и украинцев, — однако эта спекуляция не даёт оснований ни отрицать, ни оправдывать преступление.

В одном из диспутов Дрибныця добавляет к Волыни геополитический фон, которого нет в кремлёвской версии. Судьба этих земель решалась на Тегеранской конференции 1943 года: союзники — Черчилль и Рузвельт — согласились, что территории, забранные Сталиным в 1939-м (примерно по «линии Керзона»), останутся за СССР, а Польша получит компенсацию на западе за счёт немецких земель; польское эмиграционное правительство Сикорского в Лондоне было против. По мнению историка, отсюда и мотив: поляки уничтожали украинцев, чтобы доказать союзникам «польскость» Волыни, а УПА боролась за украинскую принадлежность этих земель^[28]. Тегеранские факты достоверны, но именно эту причинно-следственную рамку следует читать как интерпретацию Дрибныци: ведущая историография рассматривает антипольскую акцию УПА 1943 года не как реакцию на польские убийства, а как спланированную этническую чистку, и масштабные нападения УПА хронологически предшествовали Тегерану.

Здесь же историк ссылается на двух ключевых специалистов — поляка Гжегожа Мотыку и украинца Владимира Вятровича (в видео — оговорка «Владимир Викторович»), автора книги «Друга польсько-українська війна. 1942—1947». По Дрибныце, даже Мотыка в своей монографии не смог обосновать наличие приказа УПА, так что это была «взаимная резня без приказа»^[29]. Здесь нужно уточнение. Тезис об отсутствии приказа и полной симметрии — это скорее позиция Вятровича, и она резко критикуется. Мотыка же, наоборот, квалифицирует действия УПА как спланированную этническую чистку (ссылаясь на документы УПА мая 1943-го и приказы командующего Дмитрия Клячковского) и прямо отвергает знак равенства между УПА и польской Армией Крайовой как «исторически и морально ложный». То есть специалист, на которого ссылается Дрибныця, на деле отстаивает организованный характер массовых убийств поляков — и это согласуется с честной рамкой этого раздела, а не с версией о сугубо «взаимной» резне.

Что это значит

Правда здесь неудобна для обоих упрощений. Российское клише «украинцы = бандеровцы = нацисты» — ложь: интегральный национализм не равен нацизму, ОУН была национально-освободительным движением, эволюционировавшим к демократии. Но и апологетическое отрицание преступлений — тоже неправда, которую честные украинские историки, как Зайцев, отвергают. Сила позиции Зайцева именно в том, что она не боится сложности: признать и протофашистские черты, и участие в насилии, и национально-освободительную суть, и поворот к демократии. Российская же пропаганда питается ровно тем, что отбрасывает сложность в пользу ярлыка.