Как «Русь» стала «Россией»

Миф

У собеседника автора вопрос сформулирован прямо: почему Московское царство решило, что Украина, а конкретно Киев, — это его часть^[1]? За этой бытовой формулировкой стоит стержневой кремлёвский миф: Россия будто бы является естественным продолжением Киевской Руси, а потому Киев — «мать городов русских», а украинцы и русские — «один народ». Если это так, то и отдельная украинская история — недоразумение.

Название, а не государство

Слабое место мифа — в смешении названия с государством. То, что современная Россия носит имя, производное от «Руси», не делает её наследницей Руси — так же как название не переносится вместе с беглецом, который его произносит.

Острее всего это признаёт сама официальная российская наука. Новейшее многотомное академическое издание «История России» (выходит с 2024 года, проект Института российской истории РАН и Российского исторического общества) во введении к 4-му тому («Россия в X веке», с. 28) прямо пишет, что государство X века «называют как русским, так и московским государством, а также российским», ведь «в источниках встречаются и те, и другие наименования», — и добавляет: «мы используем их как синонимы, не вкладывая никакого иного смысла»^[30]. То есть государственные российские академики сами свидетельствуют, что непрерывного названия «Россия» от Руси не существует: «русское», «московское» и «российское» они употребляют как равнозначные ярлыки к одному и тому же образованию. Если «Русь» и «Россия» — синонимы по выбору современного редактора, то никакого непрерывного имени, унаследованного от Киева, нет; есть позднее условленное словоупотребление.

Та же подмена прячется и в более мелкой формулировке этого издания — «русская средневековая государственность». Раньше, замечает Дрибныця, в специальных российских статьях за этим оборотом непременно шла сноска: «русская» здесь не в этническом смысле, ведь Русь средневековая и Россия современная — разные государства. В новом же академическом курсе этой оговорки нет — «русскую» государственность VI–XI веков подают так, будто это просто ранняя форма современной России^[33]. Исчезновение сноски — и есть та точка, где наука незаметно переходит в идеологему.

Что «Русь» с самого начала указывала именно на украинские земли, видно уже из самих летописей. Советский археолог Борис Рыбаков в классическом труде 1972 года «Русь в узком и широком смысле слова» проанализировал полный текст летописей и показал, что «Русь» в узком, собственно летописном смысле — это лишь Киевщина, Черниговщина и часть Волыни, то есть территория современной Северной Украины^[18]. Это видно из самой летописной формулы: когда князь едет из Киева в Новгород, летописец пишет просто «поехал», а вот когда из Новгорода в Киев — добавляет «поехал на Русь»^[18]. Более 700 употреблений термина «Русь» в домонгольский период локализуются на территории современной Украины — и не накладываются на земли современной России; на Залесье название начинает «переползать» лишь после монгольского периода^[19]. Иначе говоря, для самих современников «Русью» было прежде всего Поднепровье, а не Москва.

Различение жило и в самоназваниях людей. Дрибныця напоминает: каждый народ на протяжении своей истории меняет имена, и старое самоназвание населения Украины-Руси — именно русины, «руськие», тогда как жителей северо-восточных княжеств современники звали по их землям — московитами, новгородцами^[34]. Там, где кремлёвский миф видит один неразрывный «русский» народ, словоупотребление эпохи видело русинов — и отдельно московитов.

Это различение чувствовали и сами князья. Дрибныця обращает внимание, что Владимир Мономах титуловал себя не «архонтом всея Руси», а «архонтом всея русской земли»: «Русь» — это Киев с ближайшими окрестностями, а «русская земля» — все подконтрольные Руси земли; термины близкие, но не тождественные^[41]. Значит, уже в титулатуре домонгольской поры «Русь» в узком смысле не совпадала со всем простором киевского контроля — и тем более не достигала будущей Москвы.

Показательно, что и само происхождение слова «Русь» не ведёт на север, к Москве. Единого ответа нет: Дрибныця приводит две главные версии. По «северной» (норманской) слово «русь» пришло в славянские языки со старошведского — через финское и эстонское посредство — и изначально означало «гребцы», то есть было аналогом слов «норманны», «викинги», «варяги»^[56]. По «автохтонной» — название местное, от многочисленных гидронимов и топонимов с корнем рус- в Среднем Поднепровье (как река Рось)^[56]. Какая бы из версий ни была ближе к истине, обе привязывают ядро «Руси» к балтийско-скандинавскому торговому пути и к Поднепровью — а не к будущему Залесскому междуречью.

Красноречива и церковная деталь. На граффити Софийского собора в Киеве упомянут «русьск(ий) князь», а сами богослужебные тексты той поры писались не какой-то «древнерусской», а церковнославянской — по сути, по словам Дрибныци, македонским диалектом староболгарского языка (языком солунских братьев Кирилла и Мефодия)^[57]. То есть даже письменный язык ранней «русской» церкви пришёл с Балкан, а «русскость» этих надписей — это киевский политический маркер, а не свидетельство о какой-то «российскости» Севера.

Красноречиво и само разнообразие внешних имён Руси: одну и ту же страну соседи называли по-разному — и это ещё раз показывает, что речь о названии, а не о какой-то непрерывной «извечной» державе. На латыни русские земли назывались Ruthenia («Рутения», через «u»): именно так писал о Руси папский Ватикан — в частности Иннокентий IV в грамотах Даниле Галицкому, которого в 1253 году папский легат короновал как «короля Руси» (лат. Rex Russiae)^[61]. На греческом же то же самое государство называлось Русия (Ῥωσία) — и именно эту греческую форму впоследствии переняла Москва^[61]. А в латышском языке Россия и поныне зовётся Krievija — от племени кривичей, соседей древних латгалов^[60]. (В видео это название названо общим «эстонско-латышским»; на самом деле «Криви»/Krievija — именно латышское, от кривичей, тогда как по-эстонски Россия зовётся Venemaa, от совсем другого корня — названия венедов. Но суть наблюдения точна: одну и ту же страну соседи называли и называют по меньшей мере несколькими разными именами.) То есть «Русь», «Рутения», «Русия», «Криви» — это разные внешние ярлыки к землям, ядро которых лежало на юге; ни один из них не свидетельствует о непрерывной «российскости».

Механизм этого переноса вполне конкретен. После монгольского нашествия киевский митрополит вместе со своим окружением перенёс пребывание из Киева на территорию Владимиро-Суздальского княжества^[2] — исторически это произошло около 1299 года при митрополите Максиме. Церковь была тогда главным носителем «русской» идентичности, а вся переписка Киевской митрополии с Константинополем велась по-гречески. А греческий эквивалент слова «Русь» — именно Ῥωσία, то есть «Россия»^[3]. Название, которое изначально касалось киевских, то есть украинских земель, вместе с митрополией постепенно распространилось на Залесье — Владимиро-Суздальское, Тверское, Московское княжества, — и впоследствии тамошние правители стали так называть себя^[4].

«Одно государство от Рюрика до Путина» — подмена преемственности

Ещё под путаницей названий лежит более глубокая методологическая ошибка — представление о непрерывной государственности, которая будто бы тянется одной линией от летописного призвания варягов и до сегодня. Дрибныця раскладывает это на две разные философские установки: «непрерывность» (одно государство сквозь века) и «дискретность» (каждое государство возникает в своё время, имеет свои формы власти и границы, а затем уступает новому)^[51]. Череда разных политических образований на общей территории — это не одно «извечное» государство; сводить историю от IX до XXI века в единую преемственность — такое же упрощение, как свести историю Франции к Франкскому государству лишь потому, что названия схожи. Ведь Франкское государство — это раннесредневековое разноплемённое образование, а Франция — национальное государство французов; одно лишь сходство названия не делает их одной страной^[51].

Смена названия государства — вообще дело обыденное, а не доказательство «разрыва» или «подделки». Дрибныця приводит очевидные примеры: Италия не называлась Италией до возникновения Итальянского королевства, а Румыния выросла из отдельных княжеств — Валахии и Молдавского княжества^[62]. (Точности ради: Итальянское королевство провозглашено в 1861 году, а названный в видео 1871-й — это уже присоединение Рима как столицы; Румынию же составили Валахия и Молдавия, объединённые в 1859 году, тогда как Трансильвания, упомянутая в видео рядом, вошла в неё лишь в 1918-м.) Как ни уточняй даты, тезис точен: названия государств меняются, и сам факт, что современное название отличается от средневекового, ничего не «опровергает» — как и наоборот: сходство названий «Русь» → «Россия» ничего не «доказывает».

Не спасает миф и ссылка на династию. То, что княжеская (а затем царская) линия формально тянется от Рюриковичей, само по себе не доказывает непрерывности государства. Дрибныця иллюстрирует это британским примером: правящая ныне Виндзорская династия — на деле немецкая по происхождению, и лишь в 1917 году, во время Первой мировой, она переименовалась, чтобы избавиться от немецких сантиментов^[52]. (В видео это старое имя названо «Ганноверским»; на самом деле в 1917 году король Георг V сменил родовое имя с Саксен-Кобург-Готской династии на «Виндзор» — собственно ганноверская линия правила раньше, до 1901 года. Но как ни зови прежнее немецкое имя, суть примера точна: смена вывески династии не делает государство «другим», а общая династическая линия не делает разные государства одним.)

Ещё одна ловушка — переносить современное понятие «государство» на IX век. То, что мы зовём государством сегодня — с чёткими границами, аппаратом и гражданством, — это, подчёркивает Дрибныця, конструкт юристов XIX века; для IX века «государство» означало скорее князя с ближайшим окружением, совсем иное явление^[53]. Поэтому и пресловутый 862 год — не «дата рождения России», а лишь летописная хронологическая отметка (заложенная Нестором в «Повести временных лет»), которую нельзя читать как свидетельство о рождении современного государства^[53].

Как «Русь» попала в московский титул

Присвоение названия не было одномоментным — оно растянулось на столетия и шло через титулатуру правителей. Впервые «князем Руси» себя вписал Иван III во второй половине XV века^[5]. Основание было не фактическим, а легендарным: на тот момент историческая Русь (современные украинские и белорусские земли) входила в состав Великого княжества Литовского, но Москва претендовала на эти территории, опираясь на предание, что все здешние князья — потомки Рюрика^[5].

Дальше название закреплялось шаг за шагом: Иван IV (Грозный) короновался как «царь всея Руси», в титуле Алексея Михайловича появилась уже греческая по происхождению форма «царь России», а в 1721 году Пётр I принял титул всероссийского императора — и государство официально стало Российской империей^[6]. То есть «Россия» как самоназвание Москвы — это не древняя преемственность от Киева, а поздний политический конструкт, окончательно оформившийся лишь в начале XVIII века.

Обоснование уже не княжеского, а царского достоинства Москва позаимствовала у Византии. В 1472 году Иван III женился на Софии (Зое) Палеолог — племяннице последнего византийского императора Константина XI (дочери его брата Фомы Палеолога) — и, по словам Дрибныци, «принял традицию византизма», чтобы обосновать свои притязания на царский титул^[58]. При этом важно не путать титулы: сам Иван III царём ещё не был — он оставался великим князем; царём себя провозгласил (и в 1547 году венчался на царство) лишь его внук Иван IV^[58]. То есть «византийский» блеск московской монархии — это сознательное позднее заимствование ради престижа, а не унаследованная от Киева преемственность.

Не выдерживает проверки и сама легенда о «потомках Рюрика» — даже на московской почве. Династическая линия Рюриковичей на московском престоле оборвалась уже на рубеже XVI–XVII веков: после Смуты правили то Борис Годунов, то Василий Шуйский, то Лжедмитрий, то даже призванный на трон польский королевич Владислав — и лишь затем воцарились Романовы, династия без прямого рюриковского корня^[54]. Государственность никуда не исчезала, но, как формулирует Дрибныця, «была ли она русской?» — вопрос открытый^[54]. То есть даже та тонкая нить династической преемственности, на которую опиралась московская претензия на наследие Руси, на деле была разорвана.

«Россия» — поздний европейский бренд

Что «Россия» — не древняя преемственность от Руси, а сознательно европеизированное самоназвание, хорошо видно из того, когда и почему Европа вообще начала эту страну замечать. До Петра I, замечает Дрибныця, о Московском царстве в Европе «не знал никто», кроме ближайших соседей — Великого княжества Литовского, Королевства Польского, Османской империи и Крымского ханства^[37]. И лишь после Петра I ни один европейский вопрос уже не решался без России^[37].

Причина этого поворота — не «пробуждение древней Руси», а европеизация. Россия стала интересна Европе только тогда, когда европеизировалась, — при Петре I, который в 1721 году и провозгласил Московию Российской империей, и при Екатерине II^[38]. Дрибныця вспоминает символическую сторону этого сближения: Екатерина переписывалась с французскими просветителями, а «библиотекарем» у неё числился один из них^[38]. В видео здесь оговорка — назван Руссо; на самом деле речь шла о Дидро: в 1765 году Екатерина II выкупила библиотеку Дени Дидро, оставила книги в его парижском пользовании и назначила самого философа их хранителем с жалованьем, а с Вольтером императрица переписывалась в 1763–1778 годах. Как бы ни звали конкретного «библиотекаря», суть наблюдения Дрибныци точна: «Россия» вошла в европейскую политику уже готовым европеизированным проектом XVIII века, а не наследницей Киева.

То есть тот самый Пётр I, что вписал «Россию» в имперский титул, одновременно сделал это название узнаваемым в Европе — и сделал это именно как новый, «западный» бренд Московии. Идентичность «Россия» — поздняя и сконструированная сверху, а не преемственное наследие Руси.

Титул как претензия, а не зеркало

Отдельно стоит различать титул и реальность. Титулатуру выписывали при дворе правителя — это формула, с которой к нему должны были обращаться; она фиксировала не столько имеющиеся владения, сколько претензии и пожелания. Когда в титуле Ивана III в конце XV века появилось «князь всея Руси», это было не отражение действительности, а территориальная претензия на русские земли, входившие тогда в Великое княжество Литовское, — заявленная во время войны за Смоленщину^[10]. Показательно, что Киева в перечне «русских» городов титула не было вплоть до письма 1490 года: сначала «Русь» была, а Киева в ней — нет.

Дрибныця уточняет эту деталь конкретикой. В самом титуле Ивана III (около 1481 года) под «Русью» перечислены города — это преимущественно земли современной Беларуси, а Киева среди них нет вообще; Киев впервые появляется рядом с формулой «князь всея Руси» лишь в письме к императору Максимилиану I Габсбургу^[49]. То есть «русскость» дописывали к московскому титулу постепенно, город за городом, — и Киев попал туда не как «исконная» часть, а как более поздняя дипломатическая претензия, заявленная ещё и перед европейским монархом (московско-габсбургское сближение против Ягеллонов приходится как раз на 1489–1491 годы).

Здесь пролегает граница между профаном и специалистом: профан видит в источнике надпись «царь всея Руси» и верит ей буквально; историк, проанализировавший сотни таких формул, распознаёт в нём дипломатическую претензию. А сама эллинизированная форма «Россия» закрепилась ещё позже — при Алексее Михайловиче во второй половине XVII века, и притом под влиянием киево-могилянских книжников: при реформах патриарха Никона церковные тексты сверяли по греческому образцу, а образец брали из Украины, где был тогдашний центр науки. «Высокий штиль» требовал писать по-гречески — «Россия»^[10].

Украинская традиция знала эту греческую форму задолго до московского употребления — и применяла её к себе. Показательный пример — Богдан Хмельницкий: в письмах к московскому царю гетман мог называть себя «российским», но это, подчёркивает Дрибныця, лишь эллинизированная форма слова «Русь» — «учёное» название того же русинского населения, а не знак принадлежности к Москве: государства с названием «Россия» тогда не существовало, а жители Московского царства для современников гетмана оставались московитами^[35]. В эпоху, когда названия народов ещё не были нормированы, «руський», «российский» и «украинец» сосуществовали как имена одного народа — и ни одно из них не означало подданного московского царя^[35].

Чем была та Русь для самого гетмана, видно из его ответа послам Яна Казимира. Когда посольство во главе с Адамом Киселем привезло Хмельницкому условия перемирия, тот, по известному пересказу, отрезал: сидите, ляхи, и молчите — за Вислой будете иметь свою Польшу, «а я буду иметь здесь свою Русь»^[36]. Это перекликается с задокументированными заявлениями гетмана перед польскими комиссарами в феврале 1649 года: «выбью из лядской неволи весь народ руський», довольно ему «земли и княжества своего по Львов, Холм и Галич», «а став на Висле, скажу дальним ляхам: сидите, молчите, ляхи». Русь Хмельницкого лежала по Львов и Галич — не по Оку и Волгу: в середине XVII века память о древнерусском государстве жила именно на украинских землях^[36].

Почему Москва вписывает Русь в свою историю

Почему же Москва последовательно подаёт историю Руси как «свою»? Здесь действует методологическая подмена. Историю каждой страны принято писать в пределах границ имеющегося государства: от расселения древних людей на этой территории и далее. Российская же историография этот принцип нарушает — вписывает территорию современной Украины и аннексированного Крыма в собственную историю, начиная едва ли не от неандертальцев^[7].

Последствия этой подмены видны даже на древнейших разделах. В уличном разговоре собеседник Дрибныци, учившийся на историка ещё в России, признаёт характерную деталь: российские вузовские учебники по истории описывают в разделе о скифах и греческих городах-государствах преимущественно те, что были на территории современной Украины — Херсонес, Ольвию, Тиру, — а не на территории современной России, хотя Причерноморье вошло в Российскую империю лишь в конце XVIII века^[24]. Тот самый «имперский принцип», который тянется с XV века, заставляет российскую историографию присваивать античность украинского побережья — так же, как она присваивает Русь.

То же присвоение видно и на древнейшем пласте — на истории самих славян, и снова на материале российского академического издания. Во 2-м томе «Истории России» авторы честно фиксируют: славяне появляются в письменных источниках лишь с VI века — самые ранние упоминания у Иордана и Прокопия Кесарийского, авторов середины VI века, — а их прародина лежит на юго-востоке современной Польши, севере и западе современной Украины, в бассейне Припяти до среднего Днепра; тогда как территорию современной Российской Федерации тогда населяли балтские и финно-угорские племена^[31]. Более того: при наложении современных границ на собственные карты издания 90–95 % славянских археологических культур оказываются на территории современной Украины, часть — Беларуси, и лишь крошечный клочок роменской культуры в междуречье Оки и Волги — на территории России^[32]. А итоговый вывод тома (с. 135) всё равно провозглашает, что именно эти земли «задали контуры будущего государства Русь»^[32] — то есть противоречит собственным 130 страницам описания. Это и есть механизм в миниатюре: честно описать, что славян на будущих российских землях почти не было, — и всё равно объявить всю Восточную Европу славянской колыбелью «России».

Корень — в происхождении этой традиции. Осмысление собственной истории началось в России в середине XVIII века (от Татищева), когда Киев и украинские земли были в составе империи, — поэтому описывать Украину как часть России тогда казалось естественным. К этому подталкивало и сугубо источниковедческое обстоятельство: древнейшие списки русских летописей сохранились на территории России, а не Украины^[25]. Лаврентьевский список (1377) переписали в Залесье, Ипатьевский (1420-е) сохранился в Ипатьевском монастыре под Костромой — поэтому когда российские учёные XVIII–XIX веков брались искать «истоки собственной государственности», сами рукописи, что были у них под рукой, вели к Киеву, и начинать историю России оттуда казалось естественным^[25]. Обстоятельство случайное (где физически уцелели пергаменты), а вывод из него сделали программный — что Киев есть начало именно российской истории. Этот взгляд продолжили Карамзин, Соловьёв, Ключевский. После распада империи и СССР следовало переписать историю по новым границам, исключив украинские сюжеты, — и именно это отстаивала петербургская школа. Но победила московская, наследница имперской традиции, которую в итоге поддержал Путин^[8]. Как этот имперский проект выстраивался вокруг наследия Руси со времён Ивана III, подробно показывает Сергей Плохий в «Утраченном царстве».

Почему этот нарратив прижился на Западе

Остаётся вопрос, почему российскую версию принимает и западная академия. Причина скорее институциональная, чем научная. Систематически изучать Восточную Европу на Западе начали после Второй мировой войны — в университетах Европы и Северной Америки открывались соответствующие кафедры. Занимали их преимущественно эмигранты из бывшей Российской империи и СССР — профессиональные историки, но воспитанные в имперском взгляде, который они и переносили в новую среду. Украинского государства, которое продвигало бы собственное видение, тогда не существовало, а Советский Союз воспринимался как «Россия»^[9]. Исключения — буквально несколько кафедр украинистики (Гарвард, Альберта), которые в своё время возглавили историки украинского происхождения. Поэтому долгое время мир смотрел на историю Восточной Европы глазами российских историков.

Российская академия против российского учебника

Острейшее доказательство подмены даёт сама российская наука. В уличном разговоре собеседник Дрибныци предлагает совместно открыть «Большую российскую энциклопедию» — академическое издание, которое готовит Институт истории РАН, а не анонимные авторы. И там Киевская Русь и «Русское государство» — это две отдельные статьи: история «Русского государства» начинается с Ивана III, то есть от государства, возникшего лишь во второй половине XV века^[11]. А если открыть статью о Киевской Руси (древнерусском государстве), там прямо сказано, что это многоэтничное государство, где ещё не было ни русских, ни украинцев, ни белорусов — нации тогда ещё не сложились^[12].

Это подтверждается и самой БРЭ: профильная статья о «Русском государстве» датирует его образование XV—XVI веками (от Ивана III), а Киевскую Русь («Древнерусское государство») описывает отдельно как полиэтничное образование IX — начала XII веков, в состав которого, кроме славянских, входили и неславянские племена. То есть российская академия не сводит эти два государства в одну преемственность.

А дальше — ключевой разрыв: российское общество через школьные учебники и медиа рассказывает ровно противоположное — что Киевская Русь это «первый этап» российской государственности^[13]. Получается парадокс: профессиональные российские историки в энциклопедических статьях пишут одно, а массовый миф, на который опирается и государственная пропаганда, — другое. Преемственность Руси держится не на российской науке, а вопреки ей.

Не ново и отождествление трёх народов в один. Уже во второй половине XIX века имперская политика объявила русских, украинцев и белорусов «одним народом» — и именно эту формулу повторил Путин в программной статье 2021 года, ещё до полномасштабного вторжения^[14]. Аргумент об «одном народе» — не открытие, а реанимация имперского тезиса полуторавековой давности.

Примечательно, что сам Дрибныця выводит отсюда более широкий критерий: «официальная точка зрения на историю существует только в тоталитарном государстве»^[55]. В живой науке — даже российской — сосуществуют разные школы и подходы: петербургская против московской, полемика в специальных журналах вроде «Вопросов истории». А когда взамен навязывают одну-единственную, обязательную для всех версию прошлого, это признак уже не науки, а государства, сделавшего историю инструментом идеологии. Именно поэтому разрыв между российскими энциклопедиями и школьным мифом — не академическая мелочь, а симптом огосударствления истории.

Стоит добавить и деталь о самой северо-восточной династии. Великое княжение тамошние князья держали не как наследство «от Киева», а как ярлык от ордынского хана: московский дом получил ярлык на княжество от хана Узбека^[15] (Иван Калита — в 1320—1330-х годах). Легитимность ранней Москвы опиралась на Орду, а не на киевскую преемственность, которую ей приписали позже.

Ордынско-московская династическая сплетённость отзывалась и столетие спустя. Дрибныця напоминает малоизвестный эпизод: около 1575 года Иван IV Грозный посадил номинальным «великим князем всея Руси» Симеона Бекбулатовича — крещёного касимовского хана, прямого потомка Чингисхана (Чингизида), — а сам для виду отступил в «князья московские»; через год царскую «комбинацию» свернули^[50]. Зачем бы Грозный это ни затеял — чтобы переложить ответственность на подставное лицо, — сам факт красноречив: титул «великий князь всея Руси» был настолько подвижной формулой, а не отражением реальных «русских» корней, что на него без проблем сажали Чингизида. (Академически это сентябрь 1575 — сентябрь 1576 года; Бекбулатович был номинальным, марионеточным правителем, тогда как реальную власть держал Иван IV, — см. исследование Дональда Островского.)

«История в границах»: как единое повествование делят надвое

Есть и сугубо методологический приём. Российская историография подаёт прошлое Руси как одну непрерывную историю своего государства, искусственно разрезанную на две половины: сначала — государство с центром в Киеве (до монгольского нашествия), а затем, после прихода монголов, повествование без перехода «перепрыгивает» на Владимиро-Суздальское княжество и Москву, будто это то же самое государство^[16]. На самом деле это разные политические образования; сшивание их в одну преемственность — нарративный трюк, а не вывод из источников.

Та же логика заставляет приписывать «России» и то, что к ней никак не относится. Показательный пример — Новгород: со времён распада Руси это была отдельная независимая республика («Господин Великий Новгород»), которую Москва захватила лишь в 1471 году, но которую российский нарратив тоже задним числом причисляет к «России»^[17]. А исторически Новгород имел шанс стать отдельным, четвёртым восточнославянским субъектом — наряду с теми, из кого впоследствии возникли украинцы, белорусы и русские. Иначе говоря, «единая история» — это проекция поздних границ в прошлое, а не то, что было на самом деле.

Сам Новгород «русским» не был и по устройству. Киев контролировал его ещё со времён княгини Ольги — именно она первой посадила там своего посадника, — но этот контроль не делал Новгород «Русью»: город был торгово ориентирован на Балтику и Ганзейский союз и стремился от киевского контроля освободиться. Освободившись, он стал торговой республикой, где князя приглашали будто на жалованье, а власть держало вече; частью России как государственности Новгород стал лишь со второй половины XV века — то есть с присоединением 1471 года, а не «исконно»^[22]. Так же поздно «русской» стала и сама колыбель будущей Москвы: междуречье Оки и Волги, где впоследствии возникло Московское княжество, до второй половины X века населяли балтские, финно-угорские и тюркские племена, а под киевский контроль оно попало лишь с появлением там славянских поселений^[23]. То есть и Новгород, и московское ядро вошли в орбиту Руси поздно и извне — а не были её исконным средоточием, как требует имперская схема.

Этот вывод опирается не только на политическую историю, но и на лингвистику. Валентин Янин, многолетний руководитель новгородской археологической экспедиции, указывал: всех учили, что когда-то существовала «единая Русь» с единым языком, которая впоследствии распалась на отдельные ветви. Но анализ берестяных грамот дал противоположный результат — чем древнее грамоты, тем больше отличались говоры на разных территориях, а язык новгородских грамот оказался ближайшим к лехитской (польской) группе, а не к «общерусской»^[21]. То есть «единого древнерусского языка», из которого якобы поровну вышли все трое (плюс новгородцы), не было изначально — восточнославянское пространство было разнообразным, а присоединение Новгорода к Москве в 1471 году оборвало становление ещё одной отдельной народности^[21].

«Русь ушла на север» — опровергнутая теория XIX века

Чтобы объяснить, как «русскость» оказалась в Москве, кремлёвский нарратив порой прибегает к ещё более старому аргументу: мол, после монгольского нашествия население Поднепровья «опоясалось мечом и ушло на север», в Залесье, а опустевший юг заселили уже не русины, а «пришельцы». В этой схеме современные украинцы — будто бы поздние чужаки на киевской земле, а настоящие потомки Руси — русские.

Это не народная выдумка, а конкретная академическая теория российского историка Михаила Погодина начала XIX века — сформулированная тогда, когда археологического и языковедческого материала почти не было^[20]. Примечательно, что опроверг её ещё тогда именно Михаил Максимович — тот самый, кто ввёл термин «Киевская Русь»: в полемике с Погодиным он отстоял непрерывность киевского населения и право украинцев считать Русь своей историей. За последующие полтораста лет наука дала окончательный ответ: ни археология, ни генетика не знают ни одного массового переселения с юга на север во второй половине XIII века^[20]. Напротив, расселение славян прослеживается ещё с эпохи Великого переселения (V–VII века) из бассейна Припяти — на земли современных Польши, Беларуси, России и Северной Украины^[20]. Киев после 1240 года действительно обезлюдел и пришёл в упадок, но это следствие разрушения и дани, а не организованной «эвакуации народа». Теория Погодина давно принадлежит истории науки, а не науке; цепляться за неё в XXI веке — то же самое, что сверяться с «Историей» Карамзина вместо современных исследований.

Два летописания: Киев, который сопротивляется, и Залесье, которое покоряется

Присвоение Руси видно даже в том, как о ней писали в разных центрах. Важная методологическая оговорка: оригиналов летописей не существует — сохранились лишь поздние списки, причём древнейший датируется аж 1420-ми годами (XV век), через два столетия после описываемых событий^[26]. Это четыре основных свода, и каждый отражает взгляд своего центра: два новгородских летописи передают точку зрения северо-запада, Лаврентьевский — северо-востока (Владимиро-Суздальское княжество), а Ипатьевский — юга Руси, то есть Киева, где велось древнейшее летописание^[27].

И взгляды эти противоположны — что хорошо видно на оценке монгольского вторжения. Российский историк В. Рудаков (РАН) показал: в «киевском» Ипатьевском летописи нашествие — это козни дьявола, которым надо противостоять даже ценой гибели. А в «северных» Лаврентьевском и Новгородском то же нашествие — кара Божья, инструмент наказания за грехи, которой бессмысленно оказывать вооружённое сопротивление; единственный путь — смирение и покаяние^[28]. Киевская летопись и полнее фактами: она подробно пишет о киевских князьях — Михаиле Черниговском (погиб) и Данииле Галицком, который бежал не из страха, а чтобы организовать отпор монголам, и именно ради этого пошёл на союз с Папой Римским^[29]. Две традиции — сопротивления и покорности — разошлись уже в XIII веке, задолго до того, как Москва объявила себя единственной наследницей Руси.

Северо-восточная окраина: вятичи, меря и позднее крещение

Насколько поздно и извне северо-восток входил в «русскую» орбиту, видно даже по этнографии его населения. Именно с вятичей — восточнославянского союза племён на Оке — и начался этот уличный разговор. Дрибныця обращает внимание на красноречивую деталь: христианизация здесь растянулась на четыре века, а самих вятичей крестили лишь при сыне Дмитрия Донского в конце XIV века — на два-три поколения позже, чем Киев^[39]. Археология это подтверждает: языческий обряд кремации с невысокими курганами держался в этих краях до XIV века. Причём захоронения здесь резко различаются — на западе Московской области встречаются островки кривичей, большая часть — вятичи, а на северо-востоке это уже финно-угорская меря^[40].

То есть земли, которые впоследствии станут ядром Москвы, в домонгольскую пору были скорее славяно-финно-угорским пограничьем, чем «сердцем Руси». Это согласуется с тем, что междуречье Оки и Волги вошло в орбиту Руси поздно и извне (см. ^[23]): христианство, славянское население и само «русское» название пришли сюда не как исконное наследие, а как более поздний приток с юга.

Где лежит династия: могилы в Киеве, а не в Залесье

Ещё одно наглядное доказательство того, где на самом деле был центр Руси, — захоронения самой династии. В уличном диспуте собеседник требует «конкретики»; Дрибныця даёт её именно через могилы^[63]. Картина красноречива: сердце династии и место последнего упокоения её ключевых фигур — Киев, а не Залесье.

Ярослав Мудрый похоронен в Софии Киевской — его белокаменный саркофаг и поныне стоит в северной галерее собора; останки из него неоднократно исследовали (по ним скульптор-антрополог Михаил Герасимов ещё в 1939 году выполнил известную реконструкцию лица князя)^[63]. Здесь нужна честная оговорка: у самих костей из саркофага бурная судьба — его вскрывали в 1936, 1939 и 1964 годах, содержимое было перемешано, а в 2009-м выяснилось, что имеющиеся останки скорее женские, так что вопрос, лежит ли в нём сам Ярослав, остаётся спорным. Но главное для нашей темы бесспорно: место захоронения киевского князя — София Киевская, построенная им же, а не какой-то северный собор.

Ещё показательнее пример Юрия Долгорукого — того самого князя, которому российская традиция приписывает основание Москвы. Умер он в 1157 году в Киеве (по летописи — отравлен на пиру киевского боярина) и похоронен, по Дрибныце, в церкви Спаса на Берестове в Киеве^[63]. То есть «основатель Москвы» лежит не в Залесье, а в Киеве. Дрибныця вспоминает и советские раскопки 1960-х у церкви, которые якобы «подтвердили» атрибуцию скелета Долгорукому — мол, у него руки были чуть длиннее средних^[63]. Вот эту деталь как раз стоит уточнить: аргумент «длинные руки» — это народная этимология (прозвище «Долгорукий» историки выводят не от длины рук, а от «загребущести», стремления захватить чужие земли), а более новые исследования найденных там саркофагов вообще ставят атрибуцию под сомнение — один из скелетов, который десятилетиями выдавали за князя, похоже, женский. Кому бы ни принадлежали конкретные кости, несомненно другое: саркофаги эти — в Киеве, и именно в Киев, а не во Владимир или Москву, привозили хоронить даже того князя, которого сделали «отцом-основателем» будущей российской столицы.

А вот Рюрик, из которого кремлёвский нарратив выводит всю «непрерывную» династию, — личность легендарная, и могилы у него нет нигде^[63]. Современный «камень Рюрика» под Новгородом, замечает Дрибныця, — это более поздний памятный знак, а не захоронение, и никаким источником оно не подтверждено. Итак, династическая цепь, на которую опирается миф, начинается с фигуры без могилы, а завершается — по крайней мере в своих самых известных киевских и «московских» звеньях — саркофагами в Киеве. Некрополь Руси был там, где была Русь.

Почему возвысилось Залесье: почвы, Орда и Калита

Отдельный вопрос — почему центром власти стало именно Залесье (Суздаль, Ростов, впоследствии Москва), а не Киев или Новгород. Само название «Залесье», замечает Дрибныця, книжное: оно фиксируется в «Задонщине», литературном памятнике конца XIV века, и означает Переславль-Залесский и земли при междуречье Оки и Волги^[42]. Это буквально «земля за лесом» — за брянскими лесами, если смотреть из Киева и Чернигова.

Возвышение этого края Дрибныця объясняет приземлённо, без мистики «переноса столицы». Юрий Долгорукий и его сын Андрей Боголюбский сознательно стимулировали переселение: Поднепровье донимали половецкие набеги, у Новгорода были скудные почвы и варяжская угроза, а Залесье защищали леса — и вдобавок там был клочок плодородного чернозёма, Владимирское ополье. Ростов же был факторией для сбора дани с финно-угорских народов^[46]. Дальше сработал уже ордынский фактор: Иван Калита стал единым сборщиком налогов со всех «русских земель» северо-востока, ведь монголам было проще иметь дело с одним сборщиком, — на этом Москва и накопила средства и возвысилась^[47].

Тот же механизм «собирания земель» довершили потомки Калиты. Когда в 1485 году люди Ивана III перехватили письмо тверского князя Михаила Борисовича к великому князю литовскому, Иван III без боя присоединил Тверское великое княжество; а в ходе дальнейшей московско-литовской войны под его руку в 1500 году перешёл и Чернигов. Как замечает Дрибныця, именно Иван III, а не его внук Иван IV Грозный, был самым выдающимся «собирателем русских земель»^[48]. Примечательно, что это «собирание» шло не из киевского центра, а вокруг нового, северо-восточного средоточия.

Различались и сами способы, какими Литва и Москва прирастали русскими землями, — и это различие тоже подрывает миф о «возвращении своего». Великое княжество Литовское, замечает Дрибныця, русские земли по большей части инкорпорировало, а не завоёвывало: литовские князья женились на местных княжнах, и земли переходили как приданое или через династические соглашения (так в Литву вошли Чёрная и Белая Русь)^[59]. Москва же действовала иначе — «завоёвывала»: Чернигово-Северщину она добыла, когда тамошние князья в начале XVI века перешли из-под Литвы под руку московского князя, а московско-литовские войны за эти земли длились, по оценке Дрибныци, свыше восьмидесяти лет^[59]. Показательна и сама лексика московских источников — «отвоевали», «вернули»: она выдаёт имперскую рамку, будто земли «когда-то были наши», поэтому их «возвращают», — тогда как речь шла об обычном завоевании соседних княжеств.

И здесь — ключевое для нашей темы: чем именно питалась эта северо-восточная государственность. Ордынский след в ней признавали не только украинские полемисты. Дрибныця напоминает, что ещё Карл Маркс — который, по словам историка, не был специалистом и держался славянофобских взглядов — выводил московские порядки не из Киева, а из Орды: в пересказе Дрибныци Маркс говорил, что история Московии «белыми нитками пришита к Руси», тогда как на деле это традиции Орды, к которым московские историки уже потом «пришили» историю Руси^[43]. Сам идиоматический оборот принадлежит скорее пересказу; но тезис Маркса известен — в «Тайной дипломатии XVIII века» (1856–57) он действительно выводил московские обычаи из «школы монгольского рабства», а не из киевского наследия. Ту же линию вёл историк-евразиец Георгий Вернадский, сын академика Владимира Вернадского: по его мнению, Московское царство переняло традиции Орды^[44]. Более современный, осторожный взгляд, который приводит и сам Дрибныця, говорит не о прямом наследовании, а о симбиозе византийско-христианских и ордынских традиций — учёта, подчинения, десятичного деления (на десятки, сотни, тысячи); впрочем, это скорее интерпретация имеющихся фактов, чем доказанная достоверность^[45]. Как ни взвешивай это влияние, важен сам вывод: государственность Залесья питалась ордынскими и византийскими корнями — а не «преемственностью от Киева».

Что это значит

Миф о России — наследнице Руси держится на одном слове, которое намеренно не различают в двух значениях: «Русь» как реальное государство с центром в Киеве (которое действительно существовало) и «Россия» как название, которое Москва переняла через греческую церковную традицию и собственную титулатуру. Первое — история украинских земель; второе — история того, как эту историю впоследствии присвоили. Преемственность названия — не преемственность государства: иначе пришлось бы признать наследником Руси и каждого, кто когда-либо писал это слово по-гречески.