Пакт Молотова-Риббентропа

Пакт Молотова-Риббентропа — договор о ненападении между Советским Союзом и нацистской Германией, подписанный 23 августа 1939 года. Официально это был договор о ненападении сроком на 10 лет. Но подлинное значение пакта заключалось не в его публичной части.

Секретный протокол

К договору прилагался секретный протокол, составленный на двух языках — немецком и русском. К протоколу была приложена карта, на которой линиями был обозначен раздел сфер влияния между двумя тоталитарными государствами в Восточной Европе. На карте стояли подписи Сталина и Риббентропа.

Согласно протоколу, Советский Союз получал сферу влияния над Финляндией, Эстонией, Латвией, Литвой, Восточной Польшей и Бессарабией. Эти договорённости фактически стали планом раздела Европы, который обе стороны начали реализовывать уже через неделю — с нападения на Польшу.

«Золотой сентябрь»: освобождение или оккупация

Исполнение секретного протокола и породило отдельный советский миф — о «золотом сентябре» 1939 года, будто бы освобождении Западной Украины и Беларуси. Хронология не оставляет места для этой версии: 1 сентября на Польшу напала нацистская Германия, 17 сентября — сталинский СССР; именно с этого началась Вторая мировая война^[4]. Запад Польши забрала Германия, восток — Советский Союз: Гитлер и Сталин поделили независимое государство по пакту, который только что подписали^[5].

Итак, «освобождение из-под польских панов» — это на самом деле нападение на независимое государство и его оккупация, а не освобождение^[6]. А главное — само оправдание узнаваемо. Тезис о «защите притесняемого русскоязычного населения» дословно повторяет аргументацию нацистской Германии: то, что Гитлер говорил в 1938 году про Судетскую область (будто бы преследуемых чехами немцев), позже слово в слово прозвучало в отношении Крыма и Донбасса^[7]. Один риторический шаблон — «защищаем своих» — дважды прикрывал захват чужой территории.

Ещё один слой того же мифа — тезис, будто в 1939 году СССР просто «вернул своё»: земли Западной Украины и Беларуси, якобы утраченные в советско-польской войне. Дрибныця разбирает его на территории самого оппонента, тремя ходами. Во-первых, территориально это ошибочно даже по имперской логике: из украинских земель в Российскую империю входила только Волынь (после разделов Польши конца XVIII в.), тогда как Восточная Галиция не принадлежала России никогда — с первого раздела Польши 1772 года и до 1918-го это была австрийская провинция (Королевство Галиции и Лодомерии), и Россия удерживала её лишь несколько месяцев военной оккупации 1914—1915 годов^[22]. Так что «возвращать» Галицию советскому государству было не из чего. Во-вторых, самому СССР не на что было претендовать как на «своё»: он возник лишь 30 декабря 1922 года, а большевистское руководство с самого начала отказывалось признавать себя правопреемником Российской империи — в частности, аннулировало её договоры и долги (декрет от 10 февраля 1918 года), — так что юридических оснований требовать «имперские» земли обратно у него не было^[23]. В-третьих, сам принцип «завоевал — значит вернул своё» ведёт к абсурду: если он верен, то и Монголия вправе «вернуть» себе Россию, земли которой когда-то завоевала, а монгольское нашествие тогда нельзя называть агрессией^[24]. Логика «возвращения своего» оправдывает любой захват — и именно поэтому не оправдывает ничего.

Партнёрство не ограничивалось разделом Польши. Уже 28 сентября 1939 года по Германо-советскому договору о дружбе и границе сферы влияния переиграли: Литва перешла к СССР, а взамен Люблинское и часть Варшавского воеводства отошли Германии^[15]. Обсуждался даже обмен вооружениями. Символом этого сотрудничества стал Брест: 22 сентября 1939 года, отводя войска на демаркационную линию, генерал Гейнц Гудериан и комбриг Семён Кривошеин с общей трибуны вместе принимали прохождение немецких и советских частей.

Южный акт пакта: Бессарабия и Северная Буковина

Раздел по секретному протоколу не ограничился Польшей и Прибалтикой. Бессарабию — земли между Днестром и Прутом — протокол прямо относил к советской сфере влияния, и Москва пришла за ней летом 1940 года. В июне 1940-го, после советского ультиматума, Красная армия заняла всю Бессарабию; в видеодиспуте Дрибныця называет это прямым исполнением пакта Молотова-Риббентропа и оккупацией, а не «воссоединением»^[17]. (Румыния приняла ультиматум 28 июня 1940 года.) Затем Бессарабию разделили: юг — Буджак, нынешний юг Одесской области — и север (Хотинщину) присоединили к Украинской ССР, а из центральной части образовали отдельную республику^[17].

Показательнее другая деталь. Северная Буковина в секретном протоколе не упоминалась вовсе — она не входила в согласованную советскую сферу влияния. Сталин решил забрать её несмотря на это^[18]: наглядный пример того, как Москва переступала даже собственные договорённости с Берлином, едва видела возможность. Германия, признававшая советский «интерес» только к Бессарабии, восприняла этот шаг как выход за рамки согласованного.

Здесь стоит развести две близкие вещи, которые легко спутать. Молдавская АССР до 1940 года существовала не в Бессарабии, а на левобережье Днестра — на территории нынешнего Приднестровья — и входила в состав Украинской ССР^[19]. Лишь 2 августа 1940 года, после аннексии Бессарабии, из большей части этой автономии и присоединённой Бессарабии образовали союзную Молдавскую ССР. А сама Бессарабия переходила из рук в руки и раньше: в марте 1918 года, когда Российская империя уже распалась, её заняли румынские войска^[20], и краевой парламент — Сфатул Церий — провозгласил объединение Бессарабии с Румынией (27 марта / 9 апреля 1918 года). Итак, земли, которые СССР в 1940 году подавал как «возвращение своих», за жизнь одного поколения меняли государственную принадлежность несколько раз.

Прибалтика: механика аннексии 1940 года

Секретный протокол относил Эстонию, Латвию и Литву к советской сфере влияния — но формальное поглощение Москва обставила как ряд «добровольных» шагов. Советские войска стояли в этих странах ещё с осени 1939 года: после пакта Эстония (28 сентября), Латвия (5 октября) и Литва (10 октября) под давлением подписали «пакты о взаимопомощи», позволявшие разместить на их территории советские военные базы. Летом 1940 года, когда войска уже стояли внутри, Москва перешла к захвату власти: местные правительства принудили согласиться на ввод дополнительного контингента, после чего прошли «так называемые выборы», а легитимные правительства эмигрировали^[28].

Показательная деталь механики — кто на самом деле руководил процессом. Выборы в марионеточные «народные» парламенты назначали не сами прибалтийские правительства. В Эстонии указ о выборах подписали 5 июля 1940 года; когда президент спросил о причине такой спешки, премьер Йоханнес Варес (поэт, известный под псевдонимом Барбарус) сослался на прямое указание Андрея Жданова — сталинского эмиссара, руководившего советизацией Эстонии^[29]. То есть распоряжение о «выборах» на территории формально независимого государства давал представитель СССР.

(В диспуте Дрибныця упоминает, что 7 ноября 1940 года президент Эстонии Константин Пятс принимал в Таллине парад советско-эстонских войск. Эта конкретная деталь ошибочна: Пятса советская власть отстранила ещё летом, а 30 июля 1940 года депортировала в Уфу, так что принимать парад в ноябре он не мог. Сути это не меняет — аннексию оформили именно через такую имитацию «легитимности» под контролем советских войск и НКВД.)

Послевоенные договоры перекрыли пакт

Любимый упрёк российской пропаганды — «раз вы осудили пакт, то верните полученные по нему земли». Дрибныця отвечает юридически: территориальный итог пакта 1939 года давно перекрыт более поздними, уже легитимными договорами о границах. Запад Украины: границу по «линии Керзона» ещё 27 июля 1944 года признал просоветский Польский комитет национального освобождения (Люблинский комитет), а формальный советско-польский договор о границе подписали 16 августа 1945 года^[25]. (Дрибныця называет это «договором 1944 года с новым польским правительством ПНР»; уточним: ПНР как государство возникла лишь в 1952 году, так что речь о согласии ПКНО 1944-го и договоре 1945 года.) Советско-румынскую границу — то есть принадлежность Бессарабии и Северной Буковины СССР — закрепил Парижский мирный договор с Румынией от 10 февраля 1947 года^[25].

Раньше же всего пакт о границе перечеркнул сам СССР — ещё во время войны. 30 июля 1941 года, спустя несколько недель после немецкого нападения, в Лондоне подписали соглашение Майского–Сикорского между Советским Союзом и польским правительством в изгнании: первым же пунктом советское правительство признало советско-германские договоры 1939 года «относительно территориальных изменений в Польше утратившими силу». Дрибныця напоминает этот малоизвестный эпизод: когда Сталину «припекло» после 22 июня 1941 года, он сам, добровольно, отказался от границы 1939 года — договариваясь с тем самым польским правительством, чью государственность СССР перед тем объявлял несуществующей (соглашение также объявляло «амнистию» полякам в советских лагерях и разрешало сформировать польскую армию генерала Андерса)^[30]. То есть изменения 1939 года аннулировало не позднейшее «недружественное» государство, а сам виновник раздела — как только это стало ему выгодно.

Более того, незыблемость послевоенных границ в Европе подтвердил Хельсинкский заключительный акт СБСЕ от 1 августа 1975 года, который подписали все европейские государства (кроме Албании), СССР, США и Канада; после распада Союза соответствующие обязательства о незыблемости границ взяли на себя Украина и Россия^[26]. Так что современные границы опираются не на преступный пакт, а на целый ряд договоров, заключённых уже после войны.

Зеркальный пример показывает, насколько избирательно Москва пользуется этой логикой. По Сан-Францисскому мирному договору 1951 года Япония отказалась от Курильских островов и Южного Сахалина — но в тексте не указано, какому государству эти территории отходят (СССР договор вообще не подписал)^[27]. Ситуация симметрична польской или румынской, однако стороны ведут себя по-разному: Япония требует возврата островов на государственном уровне, тогда как ни Польша, ни Румыния никаких территориальных претензий на государственном уровне не выдвигают — о «возвращении» говорят разве что маргинальные правые силы в польском сейме, дальше нескольких голосов не проходящие^[27].

Экономическая коллаборация: как СССР кормил Рейх

Пакт не был пассивным «ненападением» — за ним стояла активная экономическая коллаборация, без которой Германия не смогла бы вести войну два года. За 1939—1941 годы Советский Союз поставил ей около миллиона тонн зерна (по фактическим поставкам — до 1,5 млн) и около 900 тысяч тонн нефти и нефтепродуктов, а также миллионы тонн хлопка, фосфатов, марганцевой, хромовой и железной руды, металлолома, леса и платины^[12]. Значение этих поставок было стратегическим: собственной нефти у Германии почти не было, и держалась она на синтетическом топливе из угля, так что советская сырая нефть давала дефицитный объём, критический для запасов горючего.

Главное же — эта торговля пробивала британскую морскую блокаду. Советская территория открывала Рейху сухопутный транзитный коридор для сырья из Румынии, Ирана и Афганистана — в обход британского флота. По оценкам, СССР давал более половины (порой до 70%) немецкого заморского импорта — именно того, который иначе перерезала бы блокада, — и до 70% ввоза стратегических металлов: хрома, марганца, платины^[13]. Общий товарооборот за 1939—1941 годы достиг примерно 1 миллиарда рейхсмарок. Торговля была взаимной: в ответ Германия поставляла машины, станки и технологии, которых у СССР не было, вплоть до военных образцов — недостроенного тяжёлого крейсера и чертежей новейших кораблей и самолётов.

Почему Сталин выбрал Гитлера, а не Запад

В 1939 году у Сталина был выбор: соглашение о безопасности с западными демократиями или союз с Гитлером. Он выбрал Гитлера — и не случайно. Со стороны Англии и Франции особого желания договариваться не было: делегации на переговоры прислали низкого ранга, добрались они тихоходным пароходом, а с советской стороны переговоры вяло вёл Ворошилов. Гитлер же через Риббентропа предложил конкретные условия — раздел Центральной и Восточной Европы и сотрудничество. Это была холодная реальная политика: ни Лондон, ни Париж не могли и не хотели предлагать Сталину чужие страны в сферу влияния, а Берлин — предлагал^[14].

«Мюнхен был первым»: разбор аргумента

Распространённый аргумент кремлёвской пропаганды: мол, западные державы сами отдали Гитлеру Чехословакию в Мюнхене 1938 года, так что пакт был лишь вынужденным ответом. Это манипуляция, которая уравнивает вещи разной природы. Мюнхенское соглашение было ошибочной попыткой умиротворения — уступкой ради избежания большой войны. Пакт Молотова-Риббентропа был договором о разделе Европы между двумя диктатурами^[1]: Мюнхенский сговор не привёл к началу войны, а пакт — привёл непосредственно^[2].

Вклад Сталина в приход Гитлера к власти начался ещё раньше. Перед выборами в Рейхстаг немецкие коммунисты и социал-демократы традиционно шли вместе, но по личной команде Сталина коммунисты пошли отдельно — социал-демократов объявили «приспешниками капитализма». Раскол левого электората дал Гитлеру шанс, и он им воспользовался^[3].

Реакция советского общества

Для советских людей пакт стал шоком. На протяжении многих лет официальная пропаганда изображала нацизм как главного врага, воспитывала ненависть к фашизму. И вдруг — договор о дружбе с тем самым врагом.

Однако люди молчали. В тоталитарном государстве открытый протест был невозможен. Как писал Пушкин в «Борисе Годунове» — «народ безмолвствует». Эта формула точно описывает реакцию советского общества.

Пропагандистский разворот

Пропаганда совершила стремительный разворот. Если раньше нацизм осуждался как абсолютное зло, то после подписания пакта Вячеслав Молотов на официальном уровне заявил: «Нацизм — это идеология. Как можно бороться с идеологией?» Эта фраза зафиксировала цинизм сталинского режима, который превращал идеологические принципы в инструмент текущей политической конъюнктуры.

«Превентивный удар»: почему это не оправдывает Гитлера

Отдельный — и противоположный — миф раскручивают Виктор Суворов (Владимир Резун) и Марк Солонин: мол, СССР сам готовился напасть на Германию, так что удар вермахта 22 июня 1941 года был превентивным, вынужденной самообороной. Здесь необходимо точное различение двух вещей, которые пропаганда намеренно сливает: факт советской подготовки наступления и мотив немецкого нападения.

Что Сталин готовил наступление летом 1941 года — ныне почти не дискуссионный тезис. Его ещё в конце 1980-х выдвинул разведчик-перебежчик Резун (под псевдонимом «Виктор Суворов») в книге «Ледокол», анализируя косвенные данные^[9]. Позже его подтвердила уже академическая, к тому же российская наука: Михаил Мельтюхов в труде «Упущенный шанс Сталина» (2000) поминутно разобрал доступные документы, а Александр Гогун в книге «Ошибка 1941» (Херсон, 2021) резюмирует: спор сузился лишь до приблизительной даты запланированного советского удара — 6 или 15 июля 1941 года^[10].

Но отсюда не следует, что немецкое нападение было «превентивным». Превентивный удар — это удар на опережение врага, планы которого ты знаешь. А немецкая разведка о советских планах не знала: ссылки на «советскую угрозу» в немецкой ноте были лишь оправданием собственной агрессии — немцы фактически угадали наугад, а на Нюрнбергском процессе документально подтвердить свои утверждения не смогли^[8]. Хронология добавляет решающий штрих: директиву «Барбаросса» (план агрессивной войны против СССР) Гитлер подписал 18 декабря 1940 года — то есть раньше, чем был составлен советский план наступления^[11]. Обе диктатуры готовились напасть друг на друга, но решение о нападении Германия приняла независимо и заранее, не имея сведений о советских приготовлениях. Поэтому тезис о «превентивной войне» — не оправдание, а ещё одна подмена: реальная подготовка наступления Сталиным не превращает нападение Гитлера в самооборону.

Сорок лет отрицания: советская историография и секретный протокол

Лучше всего цинизм режима виден по тому, как советская историческая наука десятилетиями обращалась с самим секретным протоколом. Договор о ненападении советские историки признавали — его же в 1939 году напечатали все газеты. А вот наличие секретного протокола отрицали вплоть до конца СССР: под давлением партии утверждали, что никаких тайных договорённостей о разделе Европы не было^[21].

Отрицать приходилось вопреки давно известным документам. Фотокопии протокола из трофейного архива германского МИД всплыли ещё в послевоенные годы, а в 1948-м их обнародовал Госдепартамент США в сборнике Nazi-Soviet Relations 1939—1941; Москва в ответ выпустила брошюру «Фальсификаторы истории» (1948) и держалась версии о «фальшивке». Точку поставил лишь распад Союза: тогда в советских архивах нашли оригинал секретного протокола на русском языке^[21] — тот самый, существование которого официально отрицали. Это не единичный случай «замалчивания неудобного», а систематическая подмена фактов на государственном уровне: по той же схеме советская историография до распада СССР приписывала немцам и катынский расстрел 1940 года.

Осуждение — и путинский ревизионизм

К концу существования СССР пакт получил официальную правовую оценку. При Горбачёве комиссия во главе с Александром Яковлевым подтвердила существование секретного протокола, и 24 декабря 1989 года Съезд народных депутатов СССР его осудил, объявив тайные договорённости с Германией юридически несостоятельными с самого момента подписания. Сам советский оригинал протокола рассекретили уже после распада Союза, в 1992 году^[16].

При Путине начался обратный ход — оправдание сотрудничества с нацистской Германией. В 2019—2020 годах Путин публично защищал пакт (в частности, программной статьёй в The National Interest в июне 2020-го), фактически приравнивая его к Мюнхенскому соглашению, а в Госдуме внесли законопроект об отмене осуждения 1989 года. Историческая оценка, которую российский политикум сам вынес в конце 1980-х, за одно поколение была свёрнута ради нужд современной пропаганды.

Пакт Молотова-Риббентропа остаётся одним из самых красноречивых примеров сговора двух тоталитарных режимов, который непосредственно привёл к началу Второй мировой войны и трагедии миллионов людей в Восточной Европе.