Украинский — не диалект: словарь Гринченко

Миф о «диалекте»

Тезис, что украинский — не отдельный язык, а «наречие» или «испорченный» русский, веками обслуживал имперскую политику (от запретов языка до утверждений, что отдельной нации нет). Самый простой ответ на него — факт кодификации: наличие полного словаря литературного языка, составленного на основе живой речи народа.

«Словарь української мови»

Таким фактом стал четырёхтомный словарь под редакцией Гринченко, изданный в Киеве 1907–1909 годов (около 68 000 слов). Его материал десятилетиями собирала редакция журнала «Кіевская старина», а Гринченко — что показательно, не профессиональный филолог — составил его на пике своей деятельности, добавив около 20 000 собственных собранных слов и сотрудничая с языковедами, в частности с Агатангелом Крымским^[1][2]. Работа была кропотливой: карточки со словами обсуждали — что является украинским, а что нет. Словарь Гринченко и поныне остаётся первоисточником, к которому обращаются филологи^[2].

«Паспорт нации»

Стамбол образно называет словарь «паспортом нации». Логика прямая: словарь — это документ, который удостоверяет существование языка, а язык — основной выразитель нации. Если существует кодифицированный язык, существует и нация^[3]. Именно поэтому империя так последовательно атаковала украинский язык: подорвать язык — значит подорвать само существование отдельного народа.

Кодификация как нациестроительство

Стоит помнить контекст: тогда реальность украинского языка была не очевидной даже для многих самих украинцев. Приходилось убеждать, что украиноязычным может быть всё публичное пространство — или даже семья (семья Гринченко была редким примером полностью украиноязычной)^[4]. Ассимиляционное давление было огромным. Поэтому составление словаря было не только филологическим, но и нациестроительным трудом — фиксацией того, что язык, а значит и нация, реальны.

Империя пыталась запретить

Лучшее доказательство, что язык был реальным и опасным для империи, — то, с каким упорством его запрещали. Печально известный Валуевский циркуляр 1863 года закрыл украинские воскресные школы (в том числе те, что финансировала меценатка Елизавета Скоропадская-Милорадович) и фактически запретил украиноязычное книгопечатание^[5]. «Несуществующих диалектов» так не боятся.

Запрет обходили через Галицию, где под Австрией преследование было мягче. Скоропадская-Милорадович передала 100 000 австрийских гульденов и в 1863 году основала во Львове типографию имени Тараса Шевченко: там печатали украинские книги и переправляли их по всей Российской империи. На этой базе впоследствии возникло Научное общество имени Шевченко (НОШ, 1892) — неофициальная украинская академия наук^[6]. Национальное движение, по словам меценатки, «не имеет границ»: запрет с одной стороны границы компенсировался работой с другой.

Две империи — два режима для одного языка

Лучше всего искусственность запретов видна, когда сравнить, как с тем же украинским языком обращались две империи, между которыми оказались украинские земли после разделов Польши — Российская и Австрийская (с 1867 года — Австро-Венгерская). До середины XIX века в подроссийской Украине чисто языковых преследований почти не было — украинский просто считали «диалектом русского». А уже во второй половине XIX века начались прямые запреты: Валуевский циркуляр 1863 года и Эмский указ 1876 года фактически запретили книгопечатание на украинском^[12][15].

По другую сторону границы логика была противоположной. В Австрии украинский (тогда «русинский», «руський») сперва тоже недооценивали — считали едва ли не «диалектом польского», — и развивался он медленно, пока «Русская троица» (Маркиян Шашкевич, Иван Вагилевич, Яков Головацкий) не взялась творить из «сельского» говора полноценный литературный язык; их альманах «Русалка Днестровая» вышел в 1837 году. Во второй половине XIX века особых притеснений украинского языка в Австро-Венгрии не было^[13]. Это не случайность: декабрьская конституция 1867 года гарантировала в австрийской части империи равенство граждан, свободу слова, собраний и вероисповедания — и действовала вплоть до 1918-го. На этой почве в Галиции легально работали украинские институции: ещё после революции 1848 года возникла Главная Русская Рада во Львове, а под её влиянием — украиноязычная газета «Зоря Галицкая»^[16]. Цензура, конечно, существовала, но её граница была принципиально иной: «главное, чтобы ты не выступал против цесаря, — а дальше пиши, собственно, что хочешь»^[17].

Разница проступала даже в социальном устройстве. Крепостничество существовало в обеих империях, но в России оно было «ближе к рабству» — историк сравнивает его с положением чернокожих невольников в Америке, — тогда как в Австрии крестьяне имели больше прав, а само крепостничество отменили после революции 1848 года^[14]. То есть дело не в «испорченном диалекте»: тот же язык, который одна империя запрещала указами, по другую сторону границы спокойно кодифицировался и развивался в прессе и институциях. Запрет был политическим решением Петербурга, а не свойством языка.

Язык не «изобретают» — он развивается

Сам способ, которым ставят вопрос («когда и кто изобрёл украинский язык»), выдаёт непонимание того, как вообще устроен язык. В уличном диалоге Виталия Дрибныци собеседник формулирует это коротко: «Языки не изобретают, язык развивается — это живое явление, оно меняется в веках»^[7]. Это базовый тезис языкознания из школьного курса: язык развивается сам, у всех народов одинаково, так что версия, будто «украинцам язык изобрели», противоречит самим основам дисциплины^[8].

Доказательство зрелости языка — дата первого художественного произведения. Первое произведение на новом украинском литературном языке — «Энеида» Ивана Котляревского (1798); до неё уже существовали словари XVI–XVII веков, а позже и четырёхтомный словарь Гринченко. Появление полноценного произведения в конце XVIII века означает, что язык к тому времени был уже сформирован, а не «изобретён» позже^[9].

Не выдерживает критики и тезис о «диалекте»: по классификации языков украинский относится к индоевропейской семье, а в ней — к восточнославянской группе наряду с белорусским и русским. Это три равноправных языка одной группы, а не «язык и его наречие»^[10]. Показателен и хронологический аргумент: современный литературный русский — это язык Пушкина (а не более раннего Ломоносова), и Пушкин родился примерно тогда, когда «Энеида» уже выходила из печати. То есть украинский литературный язык возник не позже, чем современный русский^[11].

Шевченко и «южнорусский язык»

Язык отдельных произведений автора не определяет статус языка. Основной корпус прозы Тараса Шевченко — девять повестей, дневник и автобиография — написан на русском, тогда как его поэтический канон возник на украинском. Равным образом название «южнорусский язык» не служит лингвистическим доказательством «диалекта»: оно происходит из имперской схемы «триединого русского народа» и описывает политическую классификацию самой империи^[24].

Переводчик в посольстве 1654 года

Различие языковых практик видно и в дипломатических документах. Украинское посольство, направленное в Москву после Переяславской рады 1654 года, сопровождал войсковой переводчик Яков Иванович. Письмо гетмана и проект договора были написаны на украинском канцелярском языке, а в московских архивах сохранились их переводы^[25]. Это документирует необходимость языкового посредничества на официальном уровне, хотя само по себе не доказывает полной бытовой взаимной непонятности.

Кто на кого влиял: киевская книжность и реформа Никона

Миф о «диалекте» молча предполагает, что влияние всегда шло лишь в одну сторону — от «великого» русского к «малороссийскому наречию». История книжной культуры показывает обратное. В уличном диалоге Дрибныця напоминает, что в XVII веке московский книжный язык сам испытал заметное влияние со стороны киевского^[26]. Здесь стоит быть точным, потому что транскрипт разговора искажён: речь не о том, что «русский заимствовал украинский разговорный язык», а о более конкретном и хорошо задокументированном эпизоде — церковной реформе патриарха Никона (1650-е) и связанной с ней «книжной справе», то есть исправлении московских богослужебных книг.

Ещё при патриархе Иосифе, в 1649 году, в Москву пригласили киевских (могилянских) книжников во главе с Епифанием Славинецким — воспитанников Киево-Могилянской коллегии, знавших греческий. Исправления московских книг сверяли с греческими изданиями, а посредником нередко становились юго-западнорусские (киевские, острожские, стрятинские) издания. Вместе с учёными людьми из Киева в московскую книжность пришёл и церковнославянский язык киевской редакции — грамматики (Мелетия Смотрицкого), лексиконы и образовательные практики Могилянской школы. То есть направление влияния в XVII веке было скорее из Киева в Москву, а не наоборот. Это, конечно, влияние на книжный, церковнославянский регистр, а не прямое «происхождение» русского языка от украинского, — но и его достаточно, чтобы опрокинуть схему «старший русский — младшее наречие»: в ключевой для московской книжности момент именно киевская учёность была образцом.

Украинские черты — уже на стенах Софии

А насколько глубоко уходит сам язык? В разборе десяти «неудобных вопросов» пророссийского блогера историк Виталий Дрибныця приводит свидетельства старше любых словарей. Берестяные грамоты ценны тем, что передают не книжную письменность, а живые диалекты, на которых люди действительно писали и говорили, — и уже во времена Киевской Руси в них видны украинские по характеру слова (а, скажем, новгородские грамоты по лексике стоят ближе к западным славянам)^[18]. На стенах Софии Киевской сохранились граффити со звательным падежом, которого в русском языке нет: «Боже, помози рабу твоєму… Данилу»^[19]. А в записях, которые, по словам историка, оставил скорее всего Владимир Мономах, имя князя написано не «Владимир», а с полногласием — «Володимир»^[20]. Речь не о том, что в Киеве XI века говорили на современном украинском, — язык «явление живое» и с тех пор изменился, — а о том, что черты, которые сегодня отличают украинский от русского, документированно существовали за восемь веков до Валуевского циркуляра.

Империя опровергла миф сама

Показательнее всего, что аргументы против «диалекта» дали сами имперские институции. Дрибныця указывает на логику запретов: пока Петербург искренне считал украинский «диалектом», его не запрещали — в первой половине XIX века «пожалуйста, можете издавать». Притеснения начались именно тогда, когда вместе с Кирилло-Мефодиевским братством появились политические идеи, — то есть когда империя увидела за «малорусским наречием» реальный язык реального сообщества^[21]. Несуществующее не запрещают: сам Валуевский циркуляр — невольное признание, что язык существует.

В начале XX века это признала уже и имперская наука: записка Императорской академии наук «Об отмене стеснений малорусского печатного слова» (1905), подготовленная комиссией во главе с Фёдором Коршем при участии Алексея Шахматова, констатировала, что «малорусское наречие» — это отдельный язык, на котором население имеет право говорить публично и печатать^[22]. Финальный штрих — статья Путина об «историческом единстве русских и украинцев» (2021): даже в ней автор пишет «не собираюсь ничего идеализировать» и сам перечисляет Валуевский циркуляр 1863 года и Эмский «акт» 1876-го, ограничившие издание литературы на украинском, — лишь оправдывая их «историческим контекстом» польских событий. То есть даже главный промоутер мифа документирует запреты — а запрещать можно лишь то, что существует^[23].

Что это значит

«Диалектами» не составляют четырёхтомных академических словарей, к которым через столетие обращаются языковеды. Словарь Гринченко — это материальное опровержение мифа: украинский язык был кодифицирован как полноценный литературный язык ещё в начале XX века. А вместе с языком задокументировано и то, что империя пыталась стереть, — отдельную нацию.