Является ли украинская нация «искусственной»?

Миф: «нации никогда не было»

Российские оппоненты, замечает Райковский, постоянно доказывают, что украинцев как этноса или нации «никогда не существовало» — а в придачу повторяют, что «Украину придумал Ленин». Ответ историка прямой: это полная чушь человека, который не разбирается в истории. Нации не создаются за короткое время одним деятелем — такого просто не бывает^[1].

Что такое нация

Единого определения нации нет — и это хорошо, ведь советская эпоха приучила к «единственно правильной теории», которая отвергала всё остальное. Нация — это сообщество, объединённое рядом критериев (язык, религия, территория и другие), причём разные нации опираются на разные факторы. Но определяющий признак — национальное самосознание: по словам французского мыслителя Эрнеста Ренана, нация — это «ежедневный плебисцит»^[2].

Модерная эпоха

Современные (модерные) нации — продукт модерной эпохи. Массовое самосознание больших групп людей стало возможным лишь с индустриализацией, печатью, школами, железными дорогами и газетами; истоки современных наций связывают с Французской и Американской революциями конца XVIII века. Украинская нация формировалась в XIX веке — точно так же, как другие европейские^[3]. В этом смысле она не «искусственная» и не «моложе» соседних: все модерные нации возникли примерно в один исторический момент.

Как вообще возникают нации

Упрёк в «искусственности» обычно опирается на наивное представление, будто «настоящая» нация существовала «всегда». Но этнополитология — отдельная наука — говорит иначе. Подходов к определению этноса как минимум полтора десятка, однако главных два. Классический, примордиалистский, рассматривает этнос как сообщество с объективными признаками (территория, язык), хотя чётких границ между этносами провести не может. Ныне же преобладает конструктивистский подход^[10]. Между этими полюсами есть и третий, умеренный — который историк Наталья Старченко называет «консерватизмом»: поскольку источниковая база по средневековью за последние десятилетия значительно расширилась, исследователи всё же ищут в средневековье и раннем новом времени реальные корни этноса, не сводя его ни к «вечной» сущности, ни к сугубо позднему «конструкту»^[25].

Ключевой тезис этого подхода: нация — явление политическое и модерное. Нации формируются со второй половины XVIII века, условно — от Великой Французской революции. До этого названия «француз», «англичанин», «немец» довольно условны: общества были сословными, и человека определяли его сословие, город или село и подданство монарху, а не «национальность»^[11]. Сама же большая общность вроде нации существует прежде всего в сознании людей: мы не знаем лично сорок миллионов украинцев — мы мыслим их как сообщество. По формулировке основателей этих теорий (то самое ренановское «ежедневное» начало), нация — это ежедневный выбор^[12].

Отсюда и ответ на миф об «искусственности»: если все модерные нации «сконструированы» в один исторический момент, то упрёк «украинцев кто-то придумал» бьёт одинаково по французам, итальянцам и самим русским. Из этносов нации вырастают в XIX веке; в Западной Европе — преимущественно на политической основе, в Восточной (где господствовали Российская, Австрийская и Османская империи) — на культурной и языковой. У украинцев это шло через язык — от «Энеиды» Котляревского, — а название «украинцы» распространилось именно в XIX веке^[13]. Тут ключевую роль сыграла и наука: до начала XIX века украинский считали лишь «малороссийским диалектом» общего «русского» языка, но чешские филологи — Шафарик, Ганка и другие — в начале XIX века доказали, что это отдельный язык, а значит, и отдельный этнос^[26]. Иронично, что «искусственность» приписывают именно тому языку, самостоятельность которого первыми научно установили незаинтересованные чужестранцы. Что показательно: российская нация, по оценке автора, до сих пор не сформировалась окончательно — русские не знают, где заканчивается граница России, — тогда как украинская уже сформирована как отдельный народ с собственной территорией^[14].

Показательно здесь и само административное устройство России. Дрибныця обращает внимание на парадокс: в составе Российской Федерации есть десятки национальных республик и автономий на этнической основе — Татарстан, Башкортостан, Бурятия, Тыва, Алтай, Коми, Еврейская автономная область и другие (по российскому законодательству республик ныне 22 — включая незаконно аннексированный в 2014 году «Крым»; вне российской юрисдикции их признают 21), — но ни одной «русской республики» или «русской автономии» среди них нет: русские расселены по всей территории государства. Иными словами, «русскость» предстаёт здесь не как этнотерриториальная категория (наподобие бурятской или татарской), а как имперско-политическая — что прямо подрывает тезис о «естественном едином русском этносе»^[36].

Показателен и сам пример Франции — хрестоматийной «гражданской» нации. Несмотря на столетнюю «фабрику французов» (школа, железные дороги, газеты), бретонцы и баски и сегодня не ощущают себя этническими французами: по паспорту они граждане Французской республики, а этнически остаются бретонами и басками — язык басков вообще не относится к романским^[33]. Но и сама Франция, замечает Дрибныця, конструировалась не на пустом месте, а опиралась на этнический «камень»: французская традиция апеллирует к Галлии — стране, существовавшей здесь ещё до римских завоеваний, а галльская идентичность жива в массовой культуре до сих пор^[34]. Это не отрицает украинскую нацию, а ставит её в один ряд со всеми: конструирование нации нигде не идёт «в вакууме», без опоры на реальную этничность. И само этническое разнообразие никуда не исчезло — сейчас в мире около «200» наций-государств, но до «6000» этносов, ведь лингвисты не всегда могут отличить диалект от отдельного языка, а отдельный язык — это уже и отдельный этнос^[35].

Глубокие корни: казацкий миф

В то же время нация не возникает из ничего. Промоутером украинского национального возрождения XIX века стал казацкий миф — память о Гетманщине. Показательно, что он действовал даже в Галиции, которая казачества не знала: галицкие народовцы облачались в казацкую одежду, возрождая приднепровский символ. По меткому образу Райковского, Шевченко не смог бы «создать» нацию без глубоких корней: дерево без корней обречено^[4].

Соборность — спасение от ассимиляции

Отличительная черта украинского возрождения — идея соборности (всеукраинского единства), которая объединяла Галицию (под Австрией) и Приднепровье (под Россией). Это уникальная особенность: понятие «соборность» не имеет прямого соответствия у поляков или словаков. Для украинцев, разделённых между двумя империями, это был способ спасти нацию от ассимиляции — сохранить её как единое целое вопреки государственным границам^[5].

Война за идентичность

Нациестроительство никогда не завершается — это тот самый «ежедневный плебисцит». Поэтому и нынешняя война, подчёркивает Райковский, — это прежде всего война за идентичность: украинская национальная идея как часть цивилизованного мира против идеи «русского мира» как возвращения в имперское прошлое^[6]. Показательно, что именно царизм — а не только советская власть — вообще запрещал украинский язык. Попытки объявить украинскую нацию «искусственной» — прямое продолжение этой имперской логики.

Не «австрийский штаб», а «Просвита»

Отдельная версия мифа об «искусственности» — будто Украину придумал «австрийский штаб». Историк Игорь Стамбол отвечает на это конкретным примером гражданской самоорганизации — обществом «Просвита». Оппоненты, замечает он, просто не понимают понятия развития: им кажется, что кто-то в определённый момент написал указ — и «появились» украинцы или город Одесса, — тогда как такие процессы разворачиваются годами и десятилетиями^[7].

«Просвита» (основана в 1868 году в Галиции, в 1905-м — в Приднепровье) была первой массовой легальной украинской организацией и кузницей национальных кадров. Украинцы сначала объединились в культурно-просветительские общества, приобрели организационный опыт и эволюционировали от общественной организации к политической, а далее — и к государственному строительству 1917 года^[8]. Государство здесь выросло снизу, из гражданского движения, а не из чьего-то «штаба».

Иронично, что обвинение в «придумывании» бьёт рикошетом: именно пророссийское галицкое «москвофильство», которое финансировала империя, сконструировало искусственный язык-уродец — «язычие», — на котором его сторонники и сами толком не могли договориться. «Просвита» возникла как раз как низовой противовес этому^[9].

«Один народ» — это имперское изобретение, а не природный факт

Тезис «украинцы и русские — один народ» лишь кажется давней истиной; на самом деле это конкретная официальная идеология Российской империи конца XIX — начала XX века: доктрина «триединого русского народа», по которой «русские» состояли из трёх ветвей — великороссов (нынешние русские), малороссов (украинцы) и белороссов (белорусы), но все официально звались «русскими»^[15]. То есть формула, которую Путин повторил в статье 2021 года, — не научное открытие, а реанимированный имперский конструкт.

Тут стоит внести и фактологическую поправку к тому, как эту доктрину порой иллюстрируют. Говорят, будто и перепись 1897 года навязывала всем графу «национальность» — «русский»^[16]. Перепись действительно исходила из той же триединой логики, но прямой графы «национальность» в ней не было вообще: этничность определяли косвенно — по родному языку и вероисповеданию. И эта деталь работает скорее против имперского нарратива: отдельный «малороссийский» (украинский) язык перепись фиксировала как самостоятельную категорию, то есть даже имперская статистика была вынуждена признать языковую отдельность. (Приписываемая Ленину пометка «великоросс» — иллюстрация доктрины «триединого народа», а не реальной графы переписного бланка.)

Сама же семантика слова «русский» до эпохи наций была не этнической, а вероисповедной: после крещения «русскими» называли людей русской, то есть православной, веры — в этом значении слово встречается даже в тогдашних болгарских источниках^[17]. Накладывать на эту доновременную, конфессиональную категорию современное этническое «русские = россияне» — грубая подмена, на которой и держится миф об «одном народе».

«Почему в переписях нет украинцев?»

Излюбленный «аргумент-нокаут» пропаганды звучит так: если украинцы существовали, почему их «нет» ни в переписи Российской империи 1897 года, ни в австро-венгерских переписях 1900 и 1910 годов? Именно этот вопрос задал историку Виталию Дрибныце пророссийский блогер Black Vata. Ответ прост: народ в переписях есть — он лишь записан под навязанными именами. В Российской империи официально господствовала та самая доктрина «триединого русского народа» — идеология, восходящая ещё к уваровской эпохе середины XIX века, — поэтому украинцы проходили в имперской статистике как «малороссы»^[27].

Этой классификации держались даже большевики: в собственноручно заполненной анкете Ленин в графе «национальность» указал — «великоросс»^[28]. То есть тот, кому миф приписывает «создание Украины» (подробнее — в статье Действительно ли большевики «выдумали» Украину?), сам фиксировал великороссов как отдельную национальность: «единого русского народа» документы того времени не знали.

Австро-венгерская сторона того же вопроса ещё красноречивее. В подавстрийской Галиции украинцев учитывали отдельно — как «рутенов» (Ruthenen), что является немецкой передачей старого самоназвания «русины»^[29]. Значит, и вторая империя этот народ прекрасно видела и вела его отдельный учёт — просто под другим именем; «русскими» эти рутены ни в одном документе не значились.

Само название «украинцы» вытесняло старые имена на протяжении XIX века: большой вклад внесло киевское Кирилло-Мефодиевское братство, в кругу которого Костомаров написал программную «Книгу бытия украинского народа» — именно украинского, а не «малороссийского»^[30]. Точку же поставила статистика, которую в симпатиях к «одному народу» не заподозришь, — советская. В переписи 1926 года вчерашние «малороссы» записаны украинцами, а для «русских» инструкции пришлось отдельно объяснять, что «русский» равно «великоросс»^[31]. То есть «триединый народ» рассыпался на три отдельных народа, как только людей начали спрашивать, кто они.

И это не поздняя «националистическая оптика»: ещё в 1906 году Александра Ефименко — первая в Российской империи женщина, удостоенная степени доктора истории (honoris causa Харьковского университета, 1910), — издала «Историю украинского народа», где история украинцев изложена как история отдельного народа с собственными периодами государственности^[32]. Подцензурная имперская наука знала украинцев задолго до того, как большевики якобы их «придумали».

Русины: этнографическая группа или «отдельный народ»?

Отдельная версия мифа об «искусственности» работает наоборот — не отрицает украинцев вообще, а пытается отрезать от них часть: мол, закарпатские русины — это не украинцы, а самостоятельный славянский народ. Тут нужна точность, ведь за словом «русины» скрываются две разные вещи, и смешивать их — прямая подмена.

Первое значение вполне реально и ничем не угрожает украинскому единству. «Русин» — это старое самоназвание украинцев: от Руси осталась память, что «русские» — это «русины», и лишь где-то с XVI века параллельно распространяется название «украинцы»; процесс длился долго, и только к началу XX века большинство осознало себя именно украинцами, тогда как рядом ещё жили и «русины», и «малороссы»^[23]. На Закарпатье — земле, которая вошла в УССР лишь в 1945 году, а до того переходила из рук в руки и большей частью была в составе Венгрии, — это старое имя просто сохранилось дольше. В этом смысле русины — этнографическая (субэтническая) группа украинцев, как бойки или гуцулы; признавать закарпатскую самобытность никто не отрицает^[20].

Второе значение — это уже политический проект. В 1990-х возникло политическое «русинство», которое объявляет русинов отдельным восточнославянским народом, нуждающимся в признании как самостоятельный этнос^[20]. Его теоретическую рамку дал канадский историк Павел-Роберт Магочи, который отстаивает тезис о карпаторусинах как отдельной славянской нации; с опорой на неё на Закарпатье в своё время издавали литературу и даже открывали школы на русинском, а сам говор подают как «отдельный язык»^[21]. Тут и пролегает граница: одно дело — диалект и региональная идентичность (это факт), совсем другое — конструирование из них «отдельного народа» с политическими требованиями (это проект).

Почему этот проект вызывает настороженность — видно из того, кто его подпитывает извне. Политическое «русинство» активно поддерживает Венгрия — прежде всего правые партии и лично премьер Виктор Орбан; логика прозрачна — обосновать претензии на Закарпатье, которое уже принадлежало Венгрии в 1939–1944 годах^[22]. То есть тезис об «отдельном русинском народе» работает не на самих закарпатцев, а как инструмент против украинского территориального единства — по той же имперской логике «разделяй», что и миф об «искусственной нации» в целом.

Показателен и юридический аспект. Русинов как национальное меньшинство законодательно признают Словакия, Польша, Венгрия (да и Сербия, Хорватия, Румыния) — там, где русинские общины живут за пределами Закарпатья. В Украине же их не выделяют в отдельный народ, а считают субэтнической группой украинцев^[24]. Парадоксально, но эту «украинскую особенность» оппоненты подают как «притеснение» — хотя речь ровно о том, что государство не признаёт искусственно сконструированной отдельности там, где есть языковой диалект и общая история. Отрицать закарпатскую идентичность не нужно; достаточно не путать этнографическую группу с политическим «отдельным народом» — а именно на этой путанице и держится попытка инструментализировать русинский вопрос.

Государственность — не только XX век

Близкий к мифу об «искусственной нации» упрёк — будто у украинцев «никогда не было государства», а потому и нация ненастоящая. Но это снова наложение позднего юридического понятия государства (сформированного правоведами XIX века) на средневековье. Маркеры раннеклассового государства иные: суверенность правителя, сбор налогов и неплеменное административное деление. По этим критериям государственность на украинских землях возникает уже при княгине Ольге: до неё дань была ненормированной, а Ольга ввела нормированную дань (уроки, погосты) и посадила своих наместников вместо племенных князей — в частности в земле древлян и в Новгороде^[18].

Это не новейшая импровизация, а классическая периодизация: ещё в начале XX века Наталья Полонская-Василенко — основательница государственнического направления украинской историографии — в двухтомной «Истории Украины» выделила последовательные этапы украинской государственности (Русь, Галицко-Волынское княжество и далее)^[19]. Иначе говоря, непрерывность украинской государственности — предмет давней академической традиции, а не пропагандистская выдумка «в ответ» на кремлёвский миф.