Когда возникла украинская идентичность

Миф: идентичность как «вечная сущность»

Российский нарратив об Украине держится на простом допущении: если народ существует сегодня, он существовал «всегда» — от Рождества Христова и раньше, неизменным. Отсюда два зеркальных вывода: украинцев «на самом деле» нет, потому что их «выдумали» недавно, а вот Русь — это и есть русские, так что «мы один народ». Историк Виталий Дрибныця называет этот ход оперированием исторической статикой: оппоненты не понимают, что любая идентичность динамична и меняется со временем^[2].

Этот цикл — семь авторских мини-лекций на базе первого тома новейшего академического 6-томника «Україна. Нариси історії» (Институт истории НАН Украины, 2023–2024), раздел «Формирование этнической идентичности»^[1]. Он отвечает на прямой вопрос: когда и как на самом деле возникло украинское этническое самосознание — и почему его корни не сводятся ни к «вечному» народу, ни к общему «древнерусскому».

До X века: этнической идентичности ещё нет

Главный признак того, что народ сформировался, — появление самоназвания, зафиксированного в источниках и принятого самими членами общности^[2]. По этому критерию до конца X века говорить об этнической идентичности на украинских землях невозможно. Первые письменные упоминания о славянах — предках украинцев — начинаются с V века, а всё, что раньше, — это археология, которая описывает материальную культуру, но не этносы.

В средневековье человека определяла не «национальность», а совсем иные идентичности: территориальная (знал, в каком селе или городе живёт), религиозная (в какой храм ходит) и сословная (феодал, духовенство или «третье сословие»)^[3]. Причина — неразвитость коммуникаций: чтобы возникло массовое этническое самосознание, нужны книгопечатание (где можно прочитать, что ты украинец или русский), пути сообщения вплоть до железных дорог и государственное образование с едиными программами, а это уже XIX век^[4]. Как формулирует историк Наталья Яковенко, отсутствие единого информационного поля на «расшнурованной непроходимыми лесами и болотами территории», какой была княжеская Русь, вообще исключает возможность единой идентичности — так что до образования Руси (вторая половина IX века) никаких этнических идентичностей источники не фиксируют^[5].

Более того, сам этнос — это не генетическая и не биологическая, а социальная общность. Генетика — наука биологическая, история — социальная, и никакой анализ ДНК не определит, «украинец» кто-то, «русский» или «поляк». Народ создаётся из представителей разных гаплогрупп и разных народов — как только у большой группы людей, независимо от генетического или географического происхождения, появляется общее самосознание и самоназвание^[30]. Поэтому кремлёвские апелляции к «крови» и «общим предкам» бьют мимо цели: этничность не про гены. Эта социальная природа и объясняет, почему этническая самоидентификация возникла поздно: вплоть до раннего Нового времени — примерно до XVI–XVII веков — человек определял себя не этнически, а географически (знал своё село или город), по роду занятий (крестьянин, ремесленник) и по происхождению семьи; лишь элита осознавала, какому князю или царю она подчинена, а крестьянин часто и не знал, в каком государстве живёт^[31]. Масштаб этого сдвига задаёт общеевропейская рамка: после Вестфальского мира 1648 года, завершившего Тридцатилетнюю войну, на Западе Европы разворачивается строительство суверенных территориальных государств — будущих Франции, Англии, — тогда как Восток остаётся сферой влияния больших империй (Московия, Османы), и процессы государствообразования здесь идут значительно медленнее^[32]. Здесь важно не впасть в анахронизм: Вестфаль дал систему суверенных государств, а не готовые «нации-государства» — массовые нации в полном смысле это скорее XIX век. Сам Дрибныця это и фиксирует: массовое национальное самосознание возникает лишь в эпоху модернизации, в середине XIX века^[32].

Племена против археологии: «единого народа» не было

Российская идеологема о «едином древнерусском народе» разбивается о конкретные источники. «Повесть временных лет» перечисляет семь (возможно, девять) племенных союзов на этих землях — поляне, древляне, северяне, волыняне, уличи, тиверцы, хорваты, — но этот перечень не накладывается на археологию: здесь прослеживаются лишь две археологические культуры (Лука-Райковецкая на правобережье и Волынцевско-роменская на левобережье), которые никак не делятся на семь^[7]. К тому же и сами летописи фиксируют вражду и войны между этими племенами — свои так не воюют.

Показательно другое: изделия обеих археокультур, по оценке археолога Владимира Барана, схожи на 80–85%^[8] — то есть материально это скорее один родственный массив. Дрибныця при этом критикует сам термин «Южная Русь», который употребляют авторы 6-томника: по его мнению, Русь была одна, с центром в Киеве, в летописном значении — земли современной северной Украины (Киевщина, Черниговщина, Переяславщина, Волынь, далее Галичина)^[6]. Так или иначе, ни археология, ни летописи не дают «единого народа», который можно было бы отождествить с современной Россией.

Язык, религия и «города-государства»: почему «один народ» не собирается

Слабость формулы «один народ» видна и на сугубо европейских примерах. Дрибныця напоминает: если бы народ определялся общим языком, ничего бы не сходилось — 72% ирландцев говорят на английском, но ирландцы и англичане остаются двумя разными народами; язык — лишь один из определяющих элементов, не главный. То же с религией: шотландцы-католики и англичане-англикане живут на одном острове, в одном государстве, а народы разные. Значит, ни язык, ни вероисповедание сами по себе народа не определяют^[27].

Показателен и сам тип государства. По картографии ленинградского историка Игоря Фроянова, описавшего ареал расселения полян, Русь IX–XIII веков была разноплемённым образованием, где ещё не было ни украинцев, ни русских, ни белорусов. По концепции Фроянова и Андрея Дворниченко, Русь состояла из отдельных «городов-государств» (вечевых общин) — этот тезис петербургская историографическая школа отстаивала ещё с советских времён. Это одна из дискуссионных интерпретаций древнерусской государственности, но она так же не даёт «единого народа»: этническое самосознание в таком обществе могла иметь разве что верхушка, а крестьянство до раннего Нового времени определяло себя лишь по месту жительства и роду занятий^[28].

Лучший европейский аналог Руси — империя Карла Великого (коронованного в 800 году). Она охватывала будущую Францию, юг Германии и север Италии, но её жители ещё не осознавали себя «французами» или «немцами», а власть Карла даже не простиралась на Британские острова. Это была типичная раннесредневековая разноплемённая империя — точный аналог Руси, где никаких «русских», украинцев или белорусов как этносов ещё не существовало^[29].

«Тутэйшее» самосознание: идентичность размером с волость

Что же было вместо этнического самосознания? Преобладало «тутэйшее» (локальное) самосознание — термин, который ввели белорусские этнологи Чаквин и Терешкович. В его рамках своими человек осознаёт лишь жителей собственного села или нескольких соседних, а всех прочих, «чужеволостцев» из других волостей, — чужими^[9]. Это не уникальная «отсталость»: исследователь Смит показал, что даже в Турции до 1900 года — несмотря на султанат, железные дороги и газеты — местные идентичности клана, села, региона значили больше, чем общетурецкая^[10]. В отдельных районах Беларуси «тутэйшее» самосознание этнографы фиксировали вплоть до XX века.

Над этим локальным уровнем возвышалось «надтутэйшее», земельное самосознание — но оно было свойственно не крестьянам, а элите: князьям, администрации, священникам, верхушке купечества, то есть слою, фактически единому для всей Руси^[11]. Именно отсюда и само название «земля»: на место исчезнувших племенных названий в летописях приходят «земли», а термин «земля», как замечают медиевисты, тождествен современному понятию «страна» — земля, страна (країна), Украина^[12].

«Земельная» идентичность XII–XIII веков: киевляне, галичане, черниговцы

С XII века на первое место выходят земли — Русская, Галицкая, Владимирская, Волынская, Черниговская, Туровская. Их важно отличать от княжеств: границы княжеств постоянно менялись, а земля оставалась стабильной единицей^[13]. Иерархия идентичностей была концентрической (по Смиту): низший уровень — «тутэйшие», средний — земельное самосознание (киевляне, галичане, черниговцы), и лишь высший, самый слабый — общерусская, причём «русскими» местное население звалось преимущественно извне, при общении с иностранцами^[14].

Что земельная идентичность была реальной и острой, видно из постоянных войн между землями — новгородцев с суздальцами, галичан с киевлянами. Летописец в таких войнах зовёт воинов своей земли «нашими» и радуется поражениям чужих земельных общностей^[14]. Эти объединительные процессы, что в Европе вели к преодолению раздробленности, на Руси прервало монгольское вторжение середины XIII века — поэтому украинского позднесредневекового централизованного государства так и не сложилось, а «тутэйшее» и «земельное» самосознание законсервировались надолго^[15].

Завершение формирования русинской идентичности

И всё же именно в конце XII — в XIV веке, по оценке украинских историков, завершается формирование русинской идентичности на украинских землях^[16]. Специфика Украины здесь в том, что сработал не только политический фактор (преодоление раздробленности), но и масштабные миграции: на вес миграционных волн, вызванных наступлением кочевников, указывал ещё Михаил Грушевский^[17].

Политическую сторону этого процесса описал Михаил Брайчевский: в пределах будущей Украины выделились два интеграционных центра — западный (Галичина и Волынь) и восточный (Чернигов), выразителями которых были династии Романовичей и Ольговичей, конкурировавшие за Киев и наследие Руси^[17]. Князья этих земель осознали себя продолжателями дела прежних киевских князей; по Ярославу Исаевичу, составители Галицко-Волынской летописи считали Галич «вторым Киевом»^[18]. Красноречивое доказательство этой русинскости — украинские студенты в европейских университетах конца XV века: по подданству они записывались как «литвины» или «поляки», но называли себя русинами^[19]. При этом Дрибныця честно оговаривается: эта идентичность охватывала преимущественно элиту, тогда как крестьянская масса оставалась «тутэйшей»^[19].

«Русь/русин» становится этнонимом украинских земель

Самое важное для опровержения мифа «один народ» — проследить сам этноним. Опираясь на труды украинского лингвиста Антона Генсёрского (исследователя Галицко-Волынской летописи), Дрибныця показывает: с конца X — начала XI века название «Русь» распространяется со среднего Поднепровья на соседние земли — сперва Черниговскую, затем Галичину, Волынь и даже Закарпатье, где венгерские источники XII века уже называют «русинскую марку»^[20][21]. Вывод Генсёрского категоричен: на протяжении XIII века термин «Русь» в этническом значении охватил все юго-западные земли — территории современной северной и западной Украины — и там закрепился как этнический^[21].

Здесь же пролегает и ключевая языковая граница между украинским «русином» и русским «русским». «Русин» — это существительное (субстантив), исконное самоназвание. А «русский» — первоначально прилагательное (атрибутив: «русские люди»), которое лишь со временем субстантивировалось, превратившись в существительное^[22]. Сам этноним «русь, русин» на российских территориях никогда не был самоназванием широких масс, а в канцелярский язык Москвы попадал поздно — и то под влиянием киевской (киево-могилянской) письменной школы^[22].

Этноним — с самого начала: договоры 911 и 944 годов

Что «Русь» — это этноним, а не позднейший ярлык, видно уже из древнейших источников. В «Повести временных лет» название «Русь/русин» фиксируется именно как этноним (не политоним и не топоним) с X века — в текстах договоров с Византией 911 и 944 годов, причём сперва закреплённое лишь за среднеподнепровской Русской землёй^[23]. Российские исследователи Белова и Петрухин заметили красноречивую деталь: в преамбуле договора 911 года Русь (княжеская дружина варяжского происхождения) ещё противопоставлена словенам, а в договоре 944 года этого противопоставления уже нет — имя «Русь» объединяет, а не разъединяет^[24]. Именно в этот промежуток приднепровские славяне и варяги слились в одну общность; по Алексею Толочко, летописная формула «Поляне, яже нынѣ зовемая Русь» объясняет, почему упоминания о полянах так быстро исчезают: поляне первыми приняли имя Русь^[24].

Барочные мифы происхождения: сарматы, хазары и ошибка примордиализма

Как именно домодерные элиты «конструировали» своё происхождение, хорошо видно на барочных примерах. Польская шляхта XVI–XVII веков верила, что происходит от древних сарматов, — это было целое мировоззрение, сарматизм, очень популярное в Речи Посполитой. В ответ казачество, чтобы отделить себя как отдельное сословие от польской шляхты, выстроило зеркальный контр-миф: если поляки происходят от сарматов, то мы — от хазар (созвучие «козак ↔ козар»). Этот мотив попал даже в преамбулу «Конституции» Пилипа Орлика (Бендеры, 5 апреля 1710 года), где «народ казацкий воинственный» выводится от «древнего козарского». Дрибница подчёркивает: это политическая мифология своей эпохи, памфлет, а не этнография — Орлик, разумеется, не проводил археологических раскопок^[33].

Отсюда и главный методологический вывод против примордиализма — представления, будто народы существуют неизменно с древнейших времён. Распространённая ошибка (которую, по словам лектора, заметит любой студент-историк) — думать, что документ, более близкий по времени к какому-то древнему народу, даёт о нём более ясное представление. Между казачеством и хазарами лежала тысяча лет: близость на несколько столетий не даёт знания, и древние авторы могли лишь конструировать происхождение, а не свидетельствовать о нём^[34]. Сами хазары показывают, насколько шаток здесь грунт: салтово-маяцкая археологическая культура связана с Хазарским каганатом, но её погребения преимущественно аланские и болгарские, а собственно хазарские выделить очень трудно; в Киеве хазарских артефактов мало — буквально несколько упоминаний. Строить на этом далеко идущие выводы безосновательно^[35]. То есть и «сарматское», и «хазарское» происхождение — это продукты барочного политического воображения, а не доказательства этнической преемственности; так же ошибочно, как искать «вечных русских» в Руси, искать и «вечных сарматов» или «хазар» в Польше и казачестве.

Что это значит

Развёрнутая картина домодерной идентичности обрушивает миф «один народ» не лозунгом, а методом. Чтобы объединить локальные земельные общности украинской Руси с северными землями (будущими Беларусью и Россией) в «единый народ», не было никаких оснований — ни географических, ни культурных, ни политических, ни даже сети коммуникаций, которая бы это сделала возможным^[25]. Напротив, «Русь/русин» в конце XII — в XIII веке стала эндоэтнонимом именно населения современной Украины — рано по сравнению с англичанами, французами или русскими. Поэтому, заключает Дрибныця, когда в Москве повторяют, что украинцы — «русские» и «мы один народ», за этой фразой стоит пустота: достаточно открыть хотя бы базовый учебник по этнополитологии, чтобы это увидеть^[26]. Украинская идентичность не «искусственна» и не «новейшая» — у неё есть задокументированные средневековые корни, которые к России не ведут. Подробнее о самом термине «Русь» — в статьях «Киевской Руси не было» — разбор мифа и как «Русь» стала «Россией»; о модерном нациестроительстве XIX века — в статье действительно ли «искусственна» украинская нация.