Культ «Великой Победы»

Победа как квазирелигия

Историческая политика — это использование прошлого государством: чтобы мобилизовать избирателя, оправдать внешнюю политику, выставить «исторические счета». С 2014 года история стала горячей темой международной политики, и Путин активно апеллирует к ней, чтобы оправдать имперскую экспансию^[1].

Самый яркий пример — российский культ Победы. Примаченко описывает его как милитарную квазирелигию: построенный в 2020 году главный собор вооружённых сил РФ имеет вместо библейской — цитату Суворова «Бог есть Победа», а против его освящения возражали даже священники^[2]. Логика культа проста: после Второй мировой «богом» советского пантеона стал Сталин; когда он умер, а Хрущёв не захотел занять это место, вакансию заполнила «Великая Победа» — новое божество.

Как конструировали сам праздник

Что культ Победы построен, а не возник естественно, видно уже из истории самого праздника. В советские времена 9 мая до 1965 года вообще не было выходным и не отмечалось парадами — это был обычный рабочий день^[16]. Как замечает Виталий Дрибныця, центральным советским праздником тогда было 7 ноября (день «Октябрьской революции»), но он постепенно терял популярность — и государству понадобился заменитель. Живая память ветеранов, которые и до того собирались 9 мая неформально, стала удобной основой: при Брежневе в 1965 году появились официальные парады на Красной площади, а день сделали нерабочим^[17]. То есть популярный «всенародный» праздник — это продукт позднесоветской исторической политики, а не непрерывная традиция с 1945 года.

Сюда же ложится и современная акция «Бессмертный полк». Дрибныця подчёркивает, что она появилась не случайно^[18] — и это действительно так, хотя конкретная атрибуция в видео неточна: «Бессмертный полк» — не брежневское изобретение, а инициатива журналистов Томска 2012 года, которую государство перехватило и превратило в масштабную управляемую акцию уже в 2015-м. Суть от этого не меняется: и парады, и «полк» — сконструированные инструменты, а не органическая народная память.

А зачем современной России так цепляться именно за 9 мая, Дрибныця объясняет через нациестроительство. Становление нации обычно идёт вокруг объединяющих мифов (украинская нация, скажем, сплачивается вокруг мифа о казачестве). Российская же нация, по его наблюдению, до сих пор не сформирована как политическая — она складывалась как имперская, без выраженного национального ядра, поэтому вынуждена цепляться за внешние мифы, и таким мифом стало 9 мая. Вторая функция — подготовка к агрессии: взяв на себя роль «победителей», Россия выводит из неё якобы право делать что угодно с соседними народами^[19].

Путину нужны «нацисты»

Отсюда — прямая линия к войне. Путин стремится стать «новым Сталиным», но чтобы взойти на этот олимп, нужно победить «мифических нацистов». Где их взять? Их «нашли» в Украине — и так появилось оправдание вторжения^[3].

Важна и природа этого культа. Это культ смерти, выстроенный вокруг братских могил: в России человек — ресурс, как нефть или газ, который государство мобилизует для своих нужд. Показателен контраст: немцы идентифицировали и хоронили своих павших поимённо, а советская традиция оставила безымянные братские могилы^[3]. То же отношение к собственным солдатам видно и в нынешней войне.

Миф о непобедимом государстве

Культ 1945 года работает внутри более широкого нарратива: Россия якобы вообще не проигрывает войн. Исторический перечень разрушает эту формулу без предположений: Московское царство проиграло Ливонскую войну, Российская империя — Крымскую и Русско-японскую, а из Первой мировой большевистская Россия вышла через Брестский мир^[23]. Образ «нации победителей» держится не на полной истории, а на выборе лишь удобных войн и удобных финалов.

Прохоровка: «крупнейшая битва», которой не было

Тот же культ победителей сшит из меньших мифов — и один из них касается главного символа «победного» 1943 года, танковой битвы под Прохоровкой (12 июля 1943 года, в составе Курской битвы). Советская, а вслед за ней и российская историография подают её как крупнейшую танковую битву Второй мировой и образцовый триумф над «Тиграми». В уличном диспуте собеседник отстаивает именно эту версию; Дрибница отвечает коротко: нет — и указывает на другую битву, куда более крупную по числу танков^[33].

И тут он прав. Крупнейшей танковой битвой по числу задействованных машин были бои 23–30 июня 1941 года в треугольнике Луцк–Броды–Дубно (Дрибница называет Луцк, Ровно и Дубно и даёт рамку «23–26 июня»). Здесь пять механизированных корпусов советского Юго-Западного фронта столкнулись с 1-й танковой группой Вермахта: по разным оценкам, СССР бросил в бой около 2500–3500 танков (часть подсчётов доходит до ~5000 машин в составе корпусов), тогда как немцы имели примерно 800 танков. Это в разы больше, чем под Прохоровкой, где, по современным подсчётам, с обеих сторон участвовало менее тысячи машин (около 670 советских против ~300 немецких). Стоит внести и одну поправку к видео: под Дубно «тысячи танков» были прежде всего на советской стороне — немецкая группа насчитывала не тысячи, а сотни; именно разительное превосходство в технике делает разгром 1941 года ещё показательнее.

А сам «эталон» Прохоровки современная историография прямо развенчивает. Британский историк Бен Уитли, опираясь на аэрофотосъёмку Люфтваффе, найденную в американском архиве, показал, что советские данные о «300–400 уничтоженных немецких танках» (в том числе 55 «Тиграх») — это рапорт-преувеличение 5-й гвардейской танковой армии: реальные безвозвратные потери немецкой бронетехники под Прохоровкой измерялись единицами машин. Битва была дорого куплена оперативным успехом советских войск, но никакого «крупнейшего разгрома Гитлера» не случилось — немецкий танковый кулак она не уничтожила. То есть культовый образ «Прохоровки» держится на той же механике, что и остальной культ: непобедимая цифра, взятая из советского рапорта, а не из проверенных источников, — тогда как действительно самую масштабную танковую битву, проигранную в 1941 году, тот же культ предпочитает не вспоминать.

«Геноцид русского народа»: сфабрикованный нарратив

Тот же культ питается не только образом «победителей», но и зеркальным образом «величайшей жертвы». В уличном разговоре собеседник Дрибници отстаивает нарратив, длящийся до сих пор: якобы «научно доказывают» геноцид русского народа — так же, как признан геноцид армян или евреев. В доказательство он приводит книгу «Война на уничтожение. Третий рейх и геноцид советского народа» (автора он ошибочно называет «Игорем» — на самом деле это российский публицист Егор Яковлев, а издание, на которое он показывает, — второе, переработанное, 2024 года)^[29].

Нарратив рассыпается о собственный источник. Дрибница указывает на очевидное: в самом названии книги стоит «геноцид советского народа», а не «русского»^[29]. Это не игра слов. «Советский народ» — это десятки народов СССР, а не этнические русские; собеседник подменил термин и выстроил «геноцид русского народа» даже не на фальшивке, а на искажении текста, который сам же цитирует. Ирония глубже: книга Яковлева — часть вполне реальной кремлёвской кампании вокруг «геноцида советского народа», которую с 2020 года продвигают через российские суды и «историческую политику»; собеседник лишь дорисовал к ней ещё один этаж фикции.

Вторая поправка Дрибници — о самом термине. У геноцида есть юридическое определение (Конвенция ООН 1948 года, опирающаяся на труд Рафаэля Лемкина): это действия с намерением уничтожить национальную, этническую, расовую или религиозную группу как таковую^[30]. Именно поэтому Холокост является геноцидом без оговорок: нацисты обрекли каждого еврея на смерть по этническому признаку. Уничтожение же славян, хоть и было чудовищным — план «Ост» предусматривал колонизацию, порабощение и «сокращение» украинцев, белорусов, поляков и русских на десятки миллионов, а советских военнопленных морили голодом миллионами, — не было направлено на тотальное этническое истребление именно этнических русских как народа^[30]. Советские потери легли на все народы Союза, а не «на русских по крови». Здесь нужна честная оговорка: нацистская идеология всё же причисляла славян к «недочеловекам» на расовой, а не сугубо политической основе, а отдельные составляющие восточной войны — судьба военнопленных, план «Ост» — вполне подпадают под понятие геноцида. Ложным является не признание нацистских преступлений, а конкретная подмена: «геноцид русского народа» как будто бы равный Холокосту — это нарратив, у которого нет в свою пользу ни источника, ни определения.

Зачем это культу. «Геноцид русского народа» даёт России то же, что и культ Победы, — статус вечной жертвы, из которого выводится право на любую расплату. Это та же механика «победобесия», только с противоположной стороны: не «мы победители, значит нам можно», а «нас уничтожали, значит нам можно». Оба нарратива — инструменты, а не память.

Машина исторической политики — и честность к собственным мифам

Историческая политика работает на трёх уровнях: публичном (музеи), дидактическом (школьные учебники) и аналитическом (научная история). Первые два — прямые инструменты государства^[4].

Здесь стоит подчеркнуть принципиальное: настоящий историк опровергает мифы независимо от их происхождения. Российские мифы отрицают само существование украинской идентичности, языка и истории. Но Примаченко честно отмечает, что бывают и национальные украинские мифы — например, легенда о «расстрелянных кобзарях», которая не имеет архивного подтверждения, хотя и живёт в фольклоре как ответ на реальный террор Голодомора^[5]. Опровержение мифов — профессия, а не избирательное оружие.

Догматы, ритуалы, иконы

Как выглядит этот культ вблизи, подробно показывает историк Игорь Щупак. Подобно любой религии, «Великая Отечественная война» опирается на догматы — «факты», которые принимают на веру, а попытки опровержения наталкиваются на агрессию. Среди них — Зоя Космодемьянская, пионеры-герои и хрестоматийные «28 панфиловцев»: миф о 28 героях, якобы остановивших немецкие танки под Москвой, исторически такой же выдуманный, как мифологизированные «битвы» Александра Невского^[7].

Догматы обрастают ритуалами-фетишами. Георгиевская лента (на самом деле советская гвардейская) используется уже не для памяти, а для пропаганды новой войны — её лепят на водку, конфеты, маникюр, даже на немецкий Mercedes. «Бессмертный полк» тоже сделан цинично: портреты покупают в супермаркете накануне 9 мая, а после акции выбрасывают^[8].

А религиозные образы культа — буквальные: икона для присяги российских десантников изображает Сталина в роли Иисуса в окружении «апостолов». Это «победобесие» проникало и в Украину: в 2016 году, уже после начала войны, в киевском метро «Арсенальная» женщина в советской форме с такой иконой пропагандировала «русский мир»^[9].

«Великая Отечественная»: термин, скрывающий 1939 год

Сам культ держится на подмене названия. Автор проекта Vox Veritatis Виталий Дрибныця в радиоинтервью выделяет три сквозных российских мифа о войне: что «Великая Отечественная война» — это отдельная война от Второй мировой; что в 1939–1941 годах СССР не совершал никакой агрессии в Восточной Европе; и что во Второй мировой победил исключительно СССР^[10]. Первый миф существует не случайно: отсчёт от 22 июня 1941 года маскирует то, что Вторая мировая началась 1 сентября 1939 года нападением Германии на Польшу — а 17 сентября в Польшу вошла и Красная армия. Великобритания и Франция объявили войну Германии уже 3 сентября 1939 года: «Великая Отечественная» выносит за скобки почти два года, когда СССР был не жертвой, а соучастником передела Европы^[11].

Это не метафора. СССР и Третий рейх совместно разделили Польшу по пакту Молотова — Риббентропа, провели совместный парад в Бресте (с советской стороны — комбриг Семён Кривошеин), а Сталин в телеграмме Гитлеру в конце сентября 1939 года писал о «дружбе, скреплённой кровью». Дальше были Бессарабия, Северная Буковина и аннексия стран Балтии — то, что Дрибныця называет «обычным разделом Европы между двумя хищниками»^[12]. Термин «Великая Отечественная» нужен культу именно потому, что стирает этот период и превращает агрессора в освободителя — подробнее о самом пакте см. «Пакт Молотова–Риббентропа».

Что это не случайная речевая привычка, а сконструированный концепт, видно из того, как по-разному развивалось название по две стороны границы. В интервью «Интеру» Дрибныця, сам преподававший историю с 1991 года, прослеживает эволюцию украинских учебников: сперва, до первых собственно украинских изданий 1992–95 годов, пользовались советскими, где господствовала «Великая Отечественная»; потом постепенно перешли к концепции Второй мировой, в которой «Великая Отечественная» — лишь часть; были попытки назвать её «немецко-советской войной», а ныне утвердился европейский взгляд на Вторую мировую в целом^[20]. В России же произошло обратное: попытки 1990-х отойти от советского концепта закончились ничем, и там вернулись к версии, что «Великая Отечественная» — отдельная война, где СССР лишь оборонялся, а оккупацию Восточной Европы 1939–41 годов полностью оправдывают^[21]. Сам концепт, подчёркивает Дрибныця, изначально придумали именно для того, чтобы перебить в массовом сознании факт совместного с Гитлером старта войны.

Власовская лента под флагом Победы

Та же логика «соединения несоединимого» проступает в главном фетише культа — георгиевской ленте. Кроме того, что она выдаёт себя за старую имперскую (а на деле является советской гвардейской), Дрибныця указывает на ещё более острое противоречие: чёрно-оранжевая лента была символом армии Власова — коллаборационистских формирований, воевавших на стороне вермахта, которых советская армия старалась даже в плен не брать, а уничтожать как предателей на месте. В итоге современная Россия соединила в одном ритуале культ красного флага Победы и символику тех самых коллаборантов, против которых якобы воевала^[22]. Когда на это указать русским, замечает Дрибныця, они упорно не хотят даже слышать и убеждают себя, что лента «из Первой мировой». Это соединение несовместимого — характерная черта современного рашизма: культ победы над нацизмом спокойно уживается с возрождением коллаборантской символики.

Острый парадокс той же власовской истории Дрибныця приводит и в другом диспуте: Прагу в мае 1945 года освобождала не Красная армия, а 1-я дивизия РОА — тех самых власовцев-коллаборантов^[28]. И это действительно документированный факт, хотя устную версию стоит уточнить. Когда 5 мая 1945 года в Праге вспыхнуло антинемецкое восстание, на сторону повстанцев неожиданно перешла 1-я пехотная дивизия Комитета освобождения народов России (КОНР) под командованием генерала Сергея Буняченко — сформированная немцами из бывших советских пленных. 6–7 мая её полки помогли повстанцам выбить немецкие части из города. Но уже на следующий день, из-за коммунистического большинства в Чешском народном совете, не желавшего иметь дело с коллаборантами, дивизия вынуждена была Прагу оставить и двинулась на запад — сдаваться американцам. Так что в деталях видео упрощает (чехи не «сдали дивизию сразу в плен» — она отступила сама); однако суть верна: Буняченко впоследствии выдали советской стороне, и в 1946 году его вместе с Власовым повесили в Москве. Пражское восстание, в военной фазе которого решающую роль сыграли коллаборанты-власовцы, советский миф безоговорочно записал на счёт Красной армии — ещё один пример «соединения несоединимого», на котором держится культ Победы.

«Второй фронт»: ещё один советский фрейм

Тот же принцип — название, переписывающее реальность, — работает и в мифе о «Втором фронте». В советской (и нынешней российской) историографии «вторым» называют высадку союзников в Нормандии 6 июня 1944 года, будто до неё Запад не воевал. Но Великобритания — участник войны с сентября 1939 года, и ни в одной англо-американской историографии Нормандию «вторым фронтом» не называют: это сугубо советский термин^[13]. Логика проста: вслед за Сталиным «первым фронтом» считали лишь советско-немецкий, а боевые действия в Северной Африке, Италии, на Тихом океане и в Атлантике для Сталина фронтами не были — поэтому открытие Нормандии подавали как его личную заслугу, что он наконец «дожал» союзников^[14].

Масштаб западных операций это опровергает. Высадка в Сицилии (операция «Хаски», 10 июля 1943 года) была по численности десанта первого дня даже больше Нормандии — около 180 тысяч против 156 тысяч (Дрибныця осторожно оценивает сицилийский десант примерно в 150 тысяч). Итальянская кампания устранила режим Муссолини и оттянула немецкие дивизии с других театров^[15]. Вывод историка прямой: Вторую мировую выиграла антигитлеровская коалиция, а не «исключительно СССР», — и этот факт прямо разрушает краеугольный камень культа «Великой Победы». Контекст самой войны — в статье «Вторая мировая война».

Историография, переписанная под генсека

Что советско-российская «история войны» — это управляемая политика, а не ремесло, видно уже из того, как её писали и переписывали. Дрибныця напоминает механику: при Сталине вышла однотомная «История Великой Отечественной войны»; при Хрущёве — многотомная, из которой выбросили любое упоминание Сталина; при Брежневе — ещё более обширная, куда Сталина вернули, зато убрали Хрущёва^[24]. Это не уточнение фактов от издания к изданию, а перестановка фигур под текущую конъюнктуру Кремля — та же «историческая политика», только уже на уровне академических томов.

А почему «правдивой» истории войны в России нет и поныне, историк объясняет вполне конкретно: военные архивы хранятся под Москвой и закрыты. Поэтому невозможно ни подсчитать реальные потери с той или иной стороны, ни проверить, стояли ли за спинами пехоты заградотряды в конкретной битве. Между тем в Британии, Франции, США и Германии павших сосчитали до последнего солдата и до сих пор ведут раскопки^[25]. Закрытый архив — не техническая деталь, а способ поддерживать миф: цифру, которую нельзя проверить, удобно подгонять под нужный нарратив.

Дрибниця раскрывает и механизм этой закрытости. По его словам, в российских архивах хранится около 20 миллионов единиц хранения по Второй мировой, из них ~17,5 млн — под грифом «совершенно секретно», а массово их засекретили около десяти лет назад. Доступ выборочный: в фонды пускают лишь «режимных», приближённых к власти историков (он называет Алексея Исаева) — да и тем выдают только отдельные, выгодные власти папки, а остальным не дают ничего^[31]. Точные цифры здесь стоит брать осторожно: по официальным данным, Центральный архив Минобороны в Подольске хранит около 20,2 млн дел в целом, и лишь около 11 млн из них относятся именно ко Второй мировой — так что «20 миллионов по войне» скорее общий объём архива, а «17,5 млн под грифом» — оценка самого Дрибници, независимо проверить которую трудно. Неизменным остаётся главное: ключевые фонды недоступны (а после 2022 года доступ для независимых и зарубежных исследователей перекрыт почти полностью).

Именно поэтому, подчёркивает Дрибниця, независимые историки приходят к другим выводам — потому что опираются на другие, открытые архивы. Пример — Александр Гогун, работающий с немецким Bundesarchiv: эти фонды открыты давно, засекречены лишь отдельные документы разведки, а на их основе картина советско-германской войны получается иной, чем та, которую позволяют закрытые советские архивы^[32].

Жуков: «обычный Сталин на фронте»

Острее всего эта «арифметика без учёта» проступает в фигуре маршала Жукова. Собеседник Дрибныци приводит два примера. Первый — Ржевская битва, шедшая параллельно со Сталинградской: за неё, говорит он, тоже «уложили» миллионы людей под командованием Жукова^[26]. Здесь нужна поправка на масштаб: наступательные операции на ржевском выступе 1942–1943 годов (в частности, провальная операция «Марс» под непосредственным руководством Жукова) стоили Красной армии, по разным подсчётам, от нескольких сотен тысяч безвозвратных потерь до более чем миллиона погибших в целом — цифры, которые до сих пор обсуждаются именно из-за закрытости архивов. Военный историк Дэвид Гланц назвал «Марс» крупнейшим поражением Жукова, которое советская историография сознательно затёрла.

Второй пример — штурм Берлина. Город действительно был в окружении, и, по логике собеседника, достаточно было не штурмовать, а подождать две-три недели, пока у гарнизона (несколько десятков тысяч бойцов вместе с фольксштурмом) закончатся боеприпасы и еда. Вместо этого Жуков бросил войска на Зееловские высоты 16 апреля 1945 года — «потому что батька Сталин сказал взять Берлин»^[26]. Фронтальный штурм самого укреплённого рубежа немецкой обороны обернулся тяжёлыми потерями: как показывает реконструкция Энтони Бивора, Сталин намеренно подгонял командующих взять столицу Рейха как можно быстрее — раньше союзников, — и именно эта гонка, а не военная необходимость, диктовала темп.

Отсюда и оценка Дрибныци: в той системе Жуков был «обычным Сталиным на фронте» — делал то же, что Сталин, «пачками отправлял людей на смерть, не задумываясь»^[27]. Однозначных фигур в истории не бывает, но легенда о «гениальном полководце» держится скорее на культе, чем на профессионализме: Жуков не имел высшего военного образования — лишь короткие командирские курсы (отсюда его «трёхмесячные курсы», «от сохи взяли»), тогда как более грамотным оператором даже советская традиция признавала Рокоссовского^[27]. «Самый большой герой» в этой системе — тот, кто положил больше всего своих; именно такую логику культ «Великой Победы» и подносит как доблесть.

Что это значит

Культ «Великой Победы» — не память, а политическая технология: он делает прошлое топливом для нынешней войны. Симптоматично, что Украина в 2023 году отменила советское «9 мая» и вернулась к европейской традиции — Дню памяти 8 мая^[6]: отказ от культа победы в пользу памяти о жертвах — это и есть граница между инструментализацией истории и уважением к ней.